Черезъ часъ онъ благополучно довелъ путника до равнины къ дому, смотрѣвшему такими внимательными глазами на Атлантическій океанъ.
-- Я, полковникъ Блэкъ,-- сказалъ откровенный солдатъ, когда они вышли изъ тумана и остановились въ свѣтѣ, падавшемъ изъ оконъ.-- Прошу васъ, скажите мнѣ скорѣе, кому я обязанъ жизнью?
Онъ говорилъ и смотрѣлъ на своего спасителя, высокаго человѣка съ загорѣлымъ темнымъ лицомъ.
-- Полковникъ Блэкъ,-- повторилъ Коль-Дью послѣ странной паузы,-- вашъ отецъ уговорилъ моего отца поставить на карту все, что онъ имѣлъ. Искуситель выигралъ. Оба умерли, но вы и я живы, и я поклялся отмстить вамъ.
Полковникъ добродушно засмѣялся, глядя на неспокойное лицо, смотрѣвшее на него.
-- И вы начали приводить свою клятву въ исполненіе съ того, что спасли мнѣ жизнь?-- сказалъ онъ.-- Я солдатъ и знаю, какъ встрѣчать врага, но мнѣ больше хочется пріобрѣсти новаго друга. Я не успокоюсь, пока вы не откушаете у меня хлѣба и соли. У насъ сегодня праздникъ въ честь рожденія моей дочери. Войдемте, присоединимся къ обществу.
Коль-Дью непривѣтливо смотрѣлъ въ землю.
-- Я уже сказалъ вамъ,-- замѣтилъ онъ,-- кто я. Я не хочу переступать вашего порога.
Но въ эту минуту (такъ говорится въ моей исторіи) отворилось французское окно среди цвѣтовъ, и въ немъ явилось такое видѣніе, отъ котораго слова замерли на устахъ Коль-Дью. Въ заросшей плющемъ двери стояла красивая дѣвушка, одѣтая въ бѣлое атласное платье. Теплый свѣтъ обливалъ ея прекрасно очерченную фигуру, выдѣлявшуюся на темномъ фонѣ ночи. Ея лицо было блѣдно, слезы наполняли глаза; однако, улыбка явилась на ея губахъ, когда она протянула къ отцу свои руки. Свѣтъ, горѣвшій сзади нея, упалъ на блестящія складки ея платья, на блестящее жемчужное ожерелье, на ея щечки, на вѣнокъ яркокрасныхъ розъ, окружавшихъ ея косы, сложенныя узломъ на затылкѣ. Развѣ Коль-Дью изъ "харчевни дьявола" никогда не видалъ до сихъ поръ атласа, жемчуга и розъ?
Эвелина Блэкъ не была ни нервной, ни плаксивой дѣвушкой. Она сказала отцу только нѣсколько торопливыхъ словъ: "Слава Богу, вы живы, остальные съ часъ уже дома", потомъ она сжала своими, украшенными кольцами, пальцами руки отца. Больше ничѣмъ она не выразила того безпокойства, которое мучило ее.