По метрическимъ книгамъ нельзя было бы рѣшить этого спора: Виллумъ Мэригольдъ явился на свѣтъ раньше того, какъ ихъ завели, да и умеръ тоже. Впрочемъ, онѣ не касались бы его, если бы даже и были заведены при его жизни.
Самъ я родился на большой дорогѣ Королевы, только тогда она называлась большой дорогой Короля. Когда это случилось, мой отецъ привелъ къ моей матери доктора; докторъ оказался очень добрымъ господиномъ, онъ не взялъ денегъ, а согласился принять отъ моихъ родителей въ знакъ благдарности только чайный подносъ. Изъ почтенія къ нему меня назвали "докторомъ". Вотъ почему меня зовутъ докторъ Мэригольдъ.
Теперь я человѣкъ среднихъ лѣтъ, крѣпкаго сложенія; я ношу длинные чулки и жилетъ съ рукавами, застежки котораго вѣчно разстегиваются; поправляйте ихъ, какъ хотите: онѣ вѣчно лопаются, какъ струны. Бывая въ театрѣ вы, конечно, видали, какъ скрипачъ слушаетъ свою скрипку, точно она тайкомъ шепчетъ ему, что ей кажется, будто она не въ порядкѣ, видали, какъ онъ настраиваетъ ее, а вслѣдъ затѣмъ слыхали, какъ лопаются ея струны. Скрипка походитъ на мой жилетъ, конечно, если допустить, что между жилетомъ и скрипкой можетъ существовать сходство.
Я люблю бѣлыя шляпы и ношу на шеѣ шарфъ, завязывая его удобно и широко. Самое лучшее положеніе, по моему, сидячее. Изъ всѣхъ моихъ золотыхъ вещей я предпочитаю перламутровыя запонки. Вотъ каковъ я.
Доктору подарили подносъ, а потому, конечно, вы предположили, что и мой отецъ былъ разносчикомъ; вы не ошиблись.
Да, докторъ получилъ красивый подносъ! На немъ виднѣлась картина, изображавшая крупную женщину, идущую въ церковь по извилистой усыпанной гравіемъ дорожкѣ, и двухъ лебедей, направлявшихся туда же.
Называя ее "крупной женщиной", я не хочу сказать, чтобы она была толста; напротивъ, ея высокій ростъ замѣнялъ ей толстоту. Я часто видалъ этотъ подносъ послѣ того, какъ сдѣлался невинной, улыбавшейся (или, лучше сказать, визжавшей) причиной того, что докторъ поставилъ его на столъ въ своей пріемной комнатѣ.
Когда, бывало, отецъ съ матерью заѣзжали въ ту мѣстность, гдѣ стоялъ домъ доктора, я зачастую просовывалъ свою голову (помнится, моя мать говорила мнѣ, что въ то время надо лбомъ у меня вились мягкія кудри, хотя теперь вы отличили бы мою голову отъ швабры только потому, что у швабры есть рукоятка), итакъ, бывало, я просовывалъ голову въ дверь комнаты доктора; докторъ всегда съ радостью встрѣчалъ меня. Онъ говаривалъ:
-- А, мой собратъ! Войди же, маленькій докторъ медицины. Что ты думаешь о шести пенсахъ?
Нельзя вѣчно жить, вы это знаете. Не могли вѣчно жить мой отецъ и моя мать. Прежде чѣмъ умереть, человѣкъ разрушается постепенно, раньше всего гаснетъ его разумъ. Такъ было и съ моими родителями. Сперва потерялъ разсудокъ отецъ, потомъ мать. Они никому не дѣлали вреда, но все же ихъ состояніе причиняло безпокойство той семьѣ, въ которой я помѣстилъ ихъ.