Мои старики давно перестали торговать, тѣмъ не менѣе они только и жили мыслью о своемъ дѣлѣ. Когда на столъ клали скатерти для обѣда, мой отецъ начиналъ чистить блюда и тарелки, какъ мы дѣлаемъ это, когда раскладываемъ глиняную посуду для продажи; только онъ потерялъ навыкъ и ловкость, большею частью ронялъ вещи и онѣ разбивались. Старуха, привыкшая сидѣть въ фурѣ и подавать мужу всѣ товары, теперь тоже подавала ему въ руки всѣ вещи, составлявшія имущество ихъ квартирохозяевъ; старики съ утра до ночи возились, играя въ продажу. Наконецъ, мой отецъ слегъ; онъ промолчалъ три дня, потомъ сталъ кричать на старинномъ нарѣчіи: "Сюда, всѣ мои веселые товарищи!", товарищи "по клубу соловьевъ", надъ которымъ красовалась вывѣска "капуста и ножницы". Въ клубѣ, конечно, пѣвцы могли бы прекрасно пѣть, только у нихъ не было хорошихъ голосовъ и слуха. "Сюда, сюда, мои веселые товарищи! Вотъ образчикъ негоднаго стараго разносчика, потерявшаго всѣ зубы, страдающаго болью каждой кости въ тѣлѣ. Образчикъ этотъ хорошъ, онъ былъ бы хорошъ, какъ сама жизнь, если бы не оказывался лучше, и такъ же дуренъ, какъ она, если бы не былъ гораздо хуже, и новъ, если бы не износился вполнѣ! Купите образчикъ разносчика, который въ свое время поглотилъ съ женщинами больше взрывчатаго вещества, чѣмъ этого нужно для того, чтобы взбросить крышку прачешнаго котла на много тысячъ милъ выше мѣсяца, настолько же тысячъ миль выше мѣсяца, сколько нуль, раздѣленный на національный долгъ, приноситъ нулей таксѣ для бѣдныхъ. Ну, вы, деревянныя сердца, соломенные люди, что вы дадите за этотъ товаръ? Шиллингъ, десять пенсовъ, восемь, шесть, четыре, два пенса? Кто сказалъ два пенса? Господинъ въ уродливой шляпѣ. Мнѣ, право, стыдно за него, у него совсѣмъ нѣтъ духа общественности. Ну, я теперь вамъ вотъ что предложу: не хотите ли взглянуть на образчикъ старухи, бывшей женой стараго разносчика? Она давно, давно вышла за него замужъ. Даю вамъ честное слово, это произошло въ ноевомъ ковчегѣ; единорогъ не поспѣлъ помѣшать сдѣлать церковное оглашеніе, затрубивъ въ свой рогъ. Сюда! Что вы дадите за обоихъ? Я не сержусь на васъ за то, что вы такъ медлите. Если вы набьете цѣну, это только дастъ нѣкоторый кредитъ вашему городу. Я дамъ вамъ грѣлку за даромъ и одолжу жарильную вилку на всю жизнь. Скорѣе! Что вы скажете на такое великолѣпное предложеніе? Скажите два фунта, скажите восемьдесятъ шиллинговъ, скажите фунтъ, скажите десять шиллинговъ, пять, скажите два и шесть пенсовъ. Вы не даете и двухъ и шести пенсовъ? Вы предлагаете два и три. Ну, я ихъ лучше отдамъ вамъ, если вы окажетесь достаточно привлекательны!... Отвезите въ фурѣ старика и старуху и похороните ихъ".
Это были послѣднія слова Виллума Мэригольда, моего отца. Онъ и его жена, а моя мать, исполнили то, что онъ говорилъ. Я это знаю, такъ какъ шелъ сзади нихъ въ траурѣ.
Мой отецъ умѣлъ хорошо вести свое дѣло, чему доказательствомъ служатъ его предсмертныя слова. Но я превзошелъ его. Я не говорю этого изъ пристрастія къ себѣ; рѣшительно, всякій, умѣющій дѣлать сравненія человѣкъ, презираетъ мое превосходство. Я стремился приравнять себя къ другимъ общественнымъ ораторамъ, членамъ парламента, къ людямъ, говорящимъ на платформахъ или стоя за пюпитрами, къ адвокатамъ, знающимъ законы; я заимствовалъ отъ нихъ все хорошее, все дурное оставляя въ сторонѣ. Теперь вотъ что я скажу: я сойду въ могилу, объявляя, что изъ всѣхъ промысловъ Великобританіи хуже всего обходятся съ промысломъ разносчиковъ. Почему наше занятіе не профессія? Почему у насъ нѣтъ привилегій? Почему мы принуждены покупать разносчичьи свидѣтельства, когда этого не требуется отъ политическихъ разносчиковъ? А какая же между нами разница? Только та, что мы -- продавцы дешеваго товара, а они -- дорогого? Иной разницы, служащей въ ихъ пользу, я не вижу, все преимущество на нашей сторонѣ.
Посмотрите, напримѣръ: положимъ, наступило время выборовъ. Я стою на подножкѣ моей фуры среди рынка въ субботній вечеръ. Я раскладываю самый разнообразный товаръ и говорю: "Мои свободные и независимые слушатели, я доставлю вамъ такой случай, какого у васъ еще не было со дня вашего рожденія и даже еще раньше. Я скажу вамъ, что я сдѣлаю съ вами. Вотъ пара бритвъ, онѣ, право, обрѣютъ васъ чище, нежели опекунскій совѣтъ! Вотъ утюгъ -- онъ стоитъ того, чтобы за него заплатили столько золота, сколько онъ вѣситъ. Вотъ сковорода, до такой степени пропитанная эссенціей бифштексовъ, что вамъ придется остатокъ вашей жизни жарить на ней хлѣбъ и помакивать его въ нее, и это вполнѣ замѣнитъ вамъ мясную пищу; вотъ чудный хронометръ: онъ обдѣланъ въ такую плотную серебряную оправу, что имъ можно случаться въ дверь, вернувшись домой съ общественнаго митинга, и стукомъ этимъ разбудить вашу жену и семью, оставивъ молотокъ для почтальона; вотъ полдюжины тарелокъ, на нихъ вы можете играть, какъ на цимбалахъ, для ублаготворенія вашего ребенка, когда онъ насупится. Погодите, я покажу вамъ вещи другого рода, вотъ что я вамъ покажу: смотрите на эту скалку; если ребенку удастся впихнуть ее въ ротъ, когда у него пойдутъ зубы и потереть ею десны, онъ захохочетъ, точно его щекочутъ, и при этомъ у него выйдутъ двойные зубы. Стойте! Я вамъ покажу еще многое другое; мнѣ не нравится вашъ видъ. Я вижу, что вы не купите у меня ничего, пока я не потерплю убытка изъ-за васъ; ну, я согласенъ лучше потерпѣть убытокъ, нежели не получить денегъ сегодня вечеромъ. Вотъ зеркальце, въ немъ вы увидите, какъ вы сдѣлаетесь безобразны, если не прибавите цѣны. Ну, что вы дадите мнѣ? Фунтъ? Нѣтъ? У васъ нѣтъ фунта? Можетъ быть, десять шиллинговъ? Нѣтъ, вы не дадите мнѣ и десяти шиллинговъ, такъ какъ вы должны ихъ лавочнику. Ну, хорошо, вотъ что я вамъ скажу: я положу на подножку все -- бритвы, сковороду, хронометръ, скалку и зеркало, берите ихъ за четыре шиллинга, а я сдамъ вамъ шесть пенсовъ за безпокойство".
Такъ поступаю я, разносчикъ мелкаго товара. Въ понедѣльникъ утромъ на ту же площадь является онъ, политическій торговецъ, на избирательное собраніе; это его фура. Что же говоритъ онъ?
Мои свободные и независимые слушатели (онъ начинаетъ совершенно такъ же, какъ я), я доставлю вамъ такой случай, котораго не было у васъ со дня вашего рожденія, а именно случай отправить меня въ парламентъ. Слушайте, что я сдѣлаю для васъ. Интересы этого великолѣпнаго города возвысятся надъ интересами всего цивилизованнаго и нецивилизованнаго міра. Ваши желѣзныя дороги будутъ проведены -- у вашихъ сосѣдей нѣтъ. Всѣ ваши сыновья поступятъ въ почтовое вѣдомство. Британія улыбнется вамъ, а Европа взглянетъ на васъ. Смотрите -- здѣсь ваше общее благополучіе; насыщеніе мясной пищей, золотыя поля, полное довольство дома, шумъ одобренія вашихъ сердецъ,-- все это совмѣщается во мнѣ! Хотите вы меня выбрать? Не хотите? Хорошо же, слушайте же, что я сдѣлаю съ вами. Я дамъ вамъ все, чего вы пожелаете! Скажите, что вамъ нужно: церковная такса или уничтоженіе ея? Увеличеніе налога на солодъ или уничтоженіе его? Всеобщее обученіе или полнѣйшее невѣжество? Отмѣна розогъ въ арміи или наказаніе розгами каждаго солдата по разу въ мѣсяцъ? Униженіе мужчинъ или право женщинъ? Скажите же, что вамъ нужно? Выбирайте, я буду держаться вашего мнѣнія. Товаръ вашъ, на какихъ угодно условіяхъ! Ну, вы все еще не соглашаетесь? Хорошо же! Слушайте, вы, свободные и независимые избиратели, я горжусь вами! Вы составляете благородное и просвѣщенное общество, я считаю честью для себя быть представителемъ вашего общества, такъ какъ это составляетъ высшую точку, до которой могутъ вознести человѣка крылья его ума и духа, а потому я предлагаю вамъ слѣдующее: даровой входъ во всѣ трактиры вашего великолѣпнаго города. Довольно вамъ этого? Нѣтъ? Вы не берете товара. Ну, хорошо! Я все-таки не поѣду дальше разыскивать другого, болѣе великолѣпнаго города, раньше чѣмъ не выскажу вамъ, что я еще сдѣлаю. Возьмите мой товаръ и я разсыплю двѣ тысячи фунтовъ по улицамъ вашего города; пусть каждый кто пожелаетъ, собираетъ ихъ. И этого еще недостаточно? Ну, взгляните сюда, я иду на послѣднее. Я разсыплю двѣ тысячи пятьсотъ фунтовъ. А вы все еще не согласны? Сюда, миссисъ! Ведите лошадь. Нѣтъ, стойте еще мгновеніе, мнѣ не хочется отвернуться отъ васъ, хотя бы въ шутку; ну, я увеличу сумму до двухъ тысячъ семисотъ пятидесяти фунтовъ. Вотъ берите товаръ на какихъ угодно условіяхъ, а я вамъ выложу 2.750 фунтовъ на подножку фуры. Я разсыплю ихъ по улицамъ вашего великолѣпнаго города, чтобы каждый, кто захочетъ, собралъ деньги. Что вы скажете? Лучше вы не найдете ничего, а хуже очень возможно. Берете? Ура, торгъ заключенъ, и я получу мѣсто въ палатѣ!
Разносчики дорогого товара безсовѣстно льстятъ народу, мы же нѣтъ. Мы говоримъ всѣмъ правду прямо въ лицо, мы стыдимся ухаживать за людьми. Наши соперники лучше насъ умѣютъ расхваливать свой товаръ. У насъ считается, что легче всего продать ружье да очки. Я часто говорю о ружьѣ съ четверть часа, но, разсказывая о его достоинствахъ, о томъ, что оно застрѣлило, я никогда и въ половину не захожу такъ далеко, какъ разносчики дорогого товара, когда они расхваливаютъ свои ружья, свои большія ружья, которыя имъ поручено расхваливать. Притомъ я забочусь о себѣ, меня никто не посылаетъ на площадь и мои ружья не знаютъ, что я говорю имъ въ похвалу; ихъ же ружья знаютъ это и подобныя неумѣренныя хвалы должны надоѣдать имъ и конфузить ихъ. Вотъ нѣкоторые изъ аргументовъ, которыми я желалъ доказать вамъ, что съ нашимъ ремесломъ въ Великобританіи обращаются худо, вотъ почему я горячусь при мысли о тѣхъ, другихъ разносчикахъ, которые думаютъ, что они могутъ смотрѣть на насъ сверху внизъ.
За моей женой я ухаживалъ съ подножки фуры. Она была изъ Суффолька. Наша встрѣча произошла на Ипсвичской площади, справа, противъ лавки хлѣбнаго торговца. Я замѣтилъ ее въ субботу; она стояла у окна и очень мнѣ понравилась. Я примѣтилъ ее и сказалъ себѣ: "Если этотъ товаръ не проданъ, я добуду его". Въ слѣдующую субботу я остановился на томъ же мѣстѣ; я былъ въ ударѣ, толпа смѣялась все время, и я быстро распродавалъ мой товаръ. Наконецъ, я вынулъ изъ бокового кармана маленькую вещицу, завернутую въ мягкую бумагу и, смотря на окно, въ которомъ она стояла, заговорилъ: "Цвѣтущія англійскія дѣвушки, вотъ послѣдняя вещица изъ моей фуры. Я предлагаю ее вамъ; красавицы Суффолька, блистающія прелестью, отъ мужчины я не возьму за эту вещь и тысячи фунтовъ. Что же это? Я вамъ скажу. Вещь эта сдѣлана изъ золота, она не сломана, хотя въ ней и есть отверстіе, она тверже всѣхъ цѣпей въ мірѣ, хотя и меньше каждаго изъ моихъ десяти пальцевъ. Почему ихъ десять? Потому что, когда мой родители передали мнѣ все свое достояніе (говорю вамъ правду), у меня очутилась дюжина простынь, дюжина, полотенецъ, двѣнадцать скатертей, двѣнадцать ножей, двѣнадцать вилокъ, двѣнадцать ложекъ столовыхъ, двѣнадцать чайныхъ, а пальцевъ у меня было всего десять и мнѣ не удалось увеличить ихъ число, пополнить дюжину. Что же еще сказать объ этой вещи? Слушайте! Это обручъ изъ прочнаго золота, онъ завернутъ въ красивую серебряную бумажку, которую я самъ снялъ съ блестящихъ кудрей вѣчно прекрасной старой лэди на Нитяной улицѣ, въ Лондонѣ. Я бы не сказалъ вамъ этого, если бы не могъ вамъ показать бумажки, безъ нея вы, пожалуй, не повѣрили бы даже мнѣ. Что еще? Вещь эта запонка для человѣка и оковы, предназначенныя ему, извѣстный родъ церковной подати и кандалы, все изъ золота. Такъ что же это, наконецъ? Это обручальное кольцо. Теперь слушайте: вотъ что я съ нимъ сдѣлаю. Я никому не предложу его купить, я надѣюсь передать его одной изъ васъ, смѣющіяся красавицы; ровно въ половинѣ десятаго завтра утромъ я приду къ ней и предложу ей прогуляться, чтобы сдѣлать церковное оглашеніе". Она засмѣялась и взяла кольцо, которое я протянулъ ей. На слѣдующее утро я явился къ ней. Она сказала мнѣ: "Неужели это вы? Вѣдь вы говорили не серьезно?" -- "Это я, и я говорилъ серьезно", былъ мой отвѣтъ. Такъ мы поженились, послѣ того, какъ нашу свадьбу откладывали трижды; это въ нашихъ обычаяхъ и доказываетъ еще разъ, какъ странствующіе разносчики и ихъ нравы портятъ общество.
Она не была дурной женой, но отличалась очень тяжелымъ характеромъ; если бы она потеряла это свое свойство, я бы не промѣнялъ ее ни на одну женщину въ Англіи. Впрочемъ, я и такъ не выгналъ ея, мы прожили съ нею до самой ея смерти, то есть тринадцать лѣтъ. Ну, милостивые государи, государыни, словомъ, всѣ благородные господа, я вамъ скажу одинъ секретъ, хотя вы, можетъ бытъ и не повѣрите мнѣ. Терпѣть тринадцать лѣтъ дурной характеръ во дворцѣ послужитъ испытаніемъ для худшаго изъ васъ, а переносить дурной характеръ въ фурѣ было бы тяжкимъ испытаніемъ для лучшаго изъ васъ. Видите ли, въ фурѣ люди живутъ слишкомъ близко одинъ къ другому. Тысяча супружескихъ паръ, которыя кажутся нѣжными въ многоэтажныхъ домахъ, пошли бы разводиться, если бы ихъ заставили жить вмѣстѣ въ фурѣ. Не знаю, отъ тряски ли положеніе ухудшается (я не берусь рѣшить), только въ фурѣ дурной характеръ терзаетъ васъ, мучитъ. Насиліе въ фурѣ такъ жестоко и раздраженіе такъ раздражаетъ!
А между тѣмъ мы могли бы жить отлично! У насъ была помѣстительная фура, съ большими хорошими занавѣсками; за ними кровать, желѣзный горшокъ и котелъ, очагъ для дурной погоды, труба для дыма, висячая полка и шкапъ, собака и лошадь. Чего же еще? Вы выходите на лужокъ среди зеленой поляны или на край дороги. Вы распрягаете вашу старую лошадь и даете ей пастись; вы зажигаете огонь на золѣ отъ стараго костра и готовите себѣ кушанье. Въ это время вы не позавидуете и сыну французскаго императора.