Хозяинъ дома развернулъ билетики и прочелъ ихъ одинъ за другимъ. Отвѣтъ, написанный мистеромъ Прайсомъ Скруперомъ, гласилъ: "Потому что его поддерживаютъ буйки". Отвѣтъ, написанный мистеромъ Керби Постлесуетомъ: "Потому что его поддерживаютъ буйки" {Buoys -- буйки, звучитъ, какъ Boys -- мальчики.}.
Произошла сцена, посыпались обвиненія. Какъ я сказалъ, на слѣдующее утро оба мои патрона явились ко мнѣ. Впрочемъ, имъ не пришлось много говорить; развѣ я не держалъ ихъ обоихъ въ рукахъ? Страннѣе всего то, что съ этого времени начался упадокъ моего профессіональнаго значенія. Конечно, мои заказчики навсегда разстались со мною. По мнѣ слѣдуетъ сказать, что и моя способность составлять загадки, тоже оставила меня навѣкъ. Проводя утро съ лексикономъ, я все меньше и меньше находилъ матеріала и только двѣ недѣли тому назадъ, въ прошедшую среду, я послалъ въ одинъ еженедѣльный журналъ ребусъ, состоявшій изъ страннаго сочетанія предметовъ; я изобразилъ: жирафу, стогъ сѣна, полу-мѣсяцъ, человѣческій ротъ, написалъ "я жалѣю", дальше виднѣлась собака, стоящая на заднихъ ногахъ, и вѣсы. Ребусъ напечатали; онъ занялъ, поразилъ публику. Но у меня нѣтъ ни малѣйшаго представленія о томъ, что онъ значитъ -- и я погибъ!
IV. Не принимать за достовѣрное.
Сегодня я, Евниція Фильдингъ, просмотрѣла дневникъ, который писала въ первыя недѣли своей жизни по выходѣ изъ заточенія школы германскихъ моравскихъ братьевъ. Читая дневникъ, я чувствовала что-то вродѣ странной жалости къ себѣ въ прошломъ, жалости къ тому нѣжному, неопытному созданію, которымъ я была, придя изъ мирнаго пріюта и очутившись внезапно среди домашнихъ огорченій и печалей.
Я перелистывала первыя страницы и передо мной, точно воспоминанія о прежней жизни, вставали картины: безшумныя, поросшія травой улицы, старые дома, спокойныя ясныя лица, смотрящія добрымъ взглядомъ на толпу дѣтей, идущихъ въ церковь; вотъ домъ "одинокихъ сестеръ", полный свѣтлыми, чистыми кельями, за нимъ церковь, въ которой молились онѣ и мы; въ церкви широкій центральный проходъ, отдѣлявшій женщинъ отъ мужчинъ; въ моемъ воображеніи являлись дѣвушки въ живописныхъ шапочкахъ, обшитыхъ краснымъ, синія ленты матронъ и снѣжно-бѣлыя повязки вдовъ; а за церковью кладбище, на которомъ поддерживалось раздѣленіе, гдѣ сестры спали въ своихъ одинокихъ могилахъ; видѣлся мнѣ и простосердечный пасторъ, умилявшійся, созерцая нашу слабость. Картины мелькали передо мной по мѣрѣ того, какъ я перелистывала мой коротенькій журналъ, а въ моей душѣ просыпалось слабое стремленіе вернуться къ отдыху, къ невинности невѣдѣнія, окружавшей меня въ то время, когда я жила вдали отъ горестей міра.
7-го ноября.-- Послѣ трехлѣтняго отсутствія я снова дома; но какъ все перемѣнилось у насъ. Прежде во всемъ домѣ чувствовалось присутствіе моей матери, даже когда она бывала въ самой дальней комнатѣ. Теперь Сусанна и Присцилла носятъ ея платья; когда онѣ проходятъ мимо, когда мимо меня мелькаютъ платья цвѣта горлинки, я вздрагиваю, словно надѣюсь снова увидать лицо матушки. Сестры гораздо старше меня. Когда я родилась, Присциллѣ было уже десять лѣтъ, а Сусанна на три года старше Присциллы. Онѣ очень степенны и серьезны; о ихъ религіозности говорятъ даже въ Германіи. Думаю, что въ ихъ возрастѣ я буду такою же, какъ онѣ.
Не знаю, ощущалъ ли когда-нибудь мой отецъ дѣтскія движенія души; у него видъ, будто онъ прожилъ нѣсколько столѣтій. Вчера вечеромъ я не посмѣла хорошенько вглядѣться въ его черты. Сегодня же вижу, что очень доброе и мирное выраженіе смягчаетъ всѣ морщины и складки, проведенныя заботами на этомъ лицѣ. Въ его душѣ кроется тихая, ясная глубина, никакая буря не въ силахъ возмутить ея. Это ясно! Онъ добръ, я знаю, хотя о его добротѣ не говорили мнѣ въ школѣ, какъ о добросердечіи Присциллы и Сусанны. Когда кучеръ остановился передъ нашей дверью и отецъ выбѣжалъ на улицу безъ шляпы, а потомъ схватилъ меня на руки, какъ маленькое дитя, я перестала тосковать о томъ, что разсталась съ подругами, съ сестрами и съ пасторомъ и только радовалась тому, что я съ нимъ. Если Господь поможетъ, а Онъ, конечно, поможетъ мнѣ въ этомъ, я буду поддержкой для папы. Нашъ домъ совершенно не похожъ на то, чѣмъ онъ былъ при жизни мамы. Комнаты имѣютъ унылый видъ, сырость и плѣсень покрываютъ стѣны, ковры совершенно износились и истерлись. Можно подумать, что сестрамъ до дома нѣтъ никакого дѣла. Правда, Присцилла помолвлена за одного изъ братьевъ; онъ живетъ въ Вудбури, за десять миль отсюда. Вчера вечеромъ она мнѣ разсказывала, что у него есть чудный домъ, убранный такъ хорошо и роскошно, какъ это рѣдко дѣлается въ нашемъ быту, тѣмъ болѣе, что мы не ищемъ свѣтскаго блеска. Она также показала мнѣ тонкое бѣлье и множество платьевъ изъ шелка и другихъ матерій. Все это было ея приданымъ. Когда она разложила свои вещи на нашу бѣдную мебель, онѣ показались мнѣ такими великолѣпными, что я невольно подумала о ихъ цѣнѣ и спросила, хорошо ли идутъ дѣла моего отца. Присцилла только покраснѣла, а Сусанна тихо пробормотала что-то. Для меня это было достаточно яснымъ отвѣтомъ. Сегодня утромъ я распаковала мой сундукъ и передала обѣимъ моимъ сестрамъ по письму изъ нашей церкви. Въ письмахъ говорилось, что братъ Шмитъ, миссіонеръ въ Вестъ-Индіи, желаетъ, чтобы ему по жребію избрали подходящую жену и прислали ее къ нему. Многія изъ одинокихъ сестеръ записались; Сусанна и Присцилла пользовались такой репутаціей, что имъ предложили сдѣлать то же самое. Присцилла уже помолвлена, а потому письмо не касается ея, но Сусанна цѣлый день раздумывала; теперь она сидитъ противъ меня; ея лицо блѣдно, темнорусые заплетенные волосы, въ которыхъ я вижу нѣсколько серебристыхъ нитей, обрамляютъ ея худыя щеки. Она пишетъ и слабый румянецъ вспыхиваетъ на ея лицѣ; кажется, будто она слышитъ шепотъ брата Шмита, котораго никогда не видала и голоса котораго никогда не слыхала. Вотъ своимъ четкимъ, круглымъ, спокойнымъ почеркомъ она написала свое имя; я могу прочесть: "Сусанна Фильдингъ".
Ея имя смѣшаютъ со многими другими; одинъ изъ билетиковъ выберутъ на-удачу и на немъ будетъ стоять имя будущей жены брата Шмита.
9-го ноября.-- Я провела дома всего два дня, но какая перемѣна произошла во мнѣ! Мой умъ смущенъ, мнѣ кажется, я уже сто лѣтъ тому назадъ вышла изъ школы. Сегодня утромъ къ намъ явилось двое какихъ-то, незнакомыхъ мнѣ людей. Они желали повидаться съ отцомъ; голоса этихъ грубыхъ и жестокихъ посѣтителей рѣзко раздавались въ кабинетѣ моего отца; онъ писалъ что-то до ихъ прихода, а я сидѣла съ шитьемъ подлѣ камина. Я подняла голову, когда они заговорили ужъ очень громко и увидала, что отецъ смертельно поблѣднѣлъ и опустилъ свою сѣдую голову на руки; однако, черезъ минуту онъ оправился, снова заговорилъ съ незнакомыми мнѣ людьми и велѣлъ мнѣ пойти къ сестрамъ. Онѣ были въ гостиной. Лицо Сусанны выражало безумный ужасъ. Присцилла билась въ истерикѣ. Черезъ нѣсколько времени онѣ обѣ пришли въ себя; когда Присцилла уже лежала спокойно на диванѣ, а Сусанна, задумавшись, опустилась на материнское кресло, я снова прокралась къ кабинету отца и тихонько постучалась къ нему въ дверь.
-- Войдите,-- сказалъ онъ. Отецъ былъ одинъ и очень печаленъ.