Я не могъ положить въ фуру мое дорогое дитя или уйти отъ него, да у меня и не хватило бы на это мужества, а потому я вышелъ на подножку съ Софи на рукахъ; она держалась за мою шею. Толпа захохотала, увидѣвъ насъ, и какой-то глупецъ (я ненавидѣлъ его въ эту минуту) предложилъ: "Два пенса за дѣвочку!"
"Деревенскіе ребята,-- говорилъ я, а сердце мое давило мнѣ грудь, точно тяжелый камень.-- Я выманю изъ вашихъ кошельковъ деньги, а взамѣнъ дамъ вамъ вещи, которыя стоитъ гораздо дороже того, что вы за нихъ заплатите. Конечно, вамъ захочется снова предложить мнѣ ваше субботнее жалованье черезъ недѣлю, въ надеждѣ на то, что я опять продамъ вамъ свой товаръ, но вамъ не удастся больше встрѣтиться со мною. А почему? Я скажу вамъ это. Я составилъ себѣ состояніе, продавая мое добро на семьдесятъ процентовъ дешевле, нежели я самъ плачу за товаръ; вслѣдствіе этого меня на будущей недѣлѣ примутъ въ палату пэровъ, давъ мнѣ титулъ герцога Дешеваго. Теперь скажите, что вамъ нужно сегодня вечеромъ? Впрочемъ, не сказать ли вамъ прежде, почему эта маленькая дѣвочка виситъ у меня на шеѣ? Угодно узнать? Хорошо! Она волшебница и предсказываетъ судьбу. Она мнѣ можетъ шепотомъ разсказывать о васъ рѣшительно все. Она повѣдаетъ мнѣ, купите ли вы ту или другую вещь, или нѣтъ. Не желаете ли вы имѣть пилу? Моя колдунья говоритъ, будто вы такъ неловки, что не сумѣете обращаться съ пилой. А между тѣмъ эта пила была бы вѣчнымъ благословеніемъ для ловкаго человѣка и стоитъ-то она всего четыре шиллинга, три и шесть пенсовъ, три пенса, два и шесть, два шиллинга, восемьдесятъ пенсовъ. Никому изъ васъ не достанется пила и ни за какую цѣну, такъ какъ вы всѣ слишкомъ неуклюжи и только насмѣшили бы съ нею народъ. То же можно сказать и объ этомъ приборѣ. Я не дамъ вамъ его, поэтому о немъ не стоитъ и говорить. Теперь я спрошу ее, что годится для васъ, и я прошепталъ, наклоняясь къ Софи: "Твоя головка горитъ! Ты вѣрно страдаешь?" А Оофи отвѣтила, не открывая опухшихъ глазокъ: "Немножко, папа". О, моя маленькая волшебница говоритъ, что вамъ нужна записная книга. Почему же вы не спросили ея? Вотъ взгляните! Двѣсти лучшихъ вылощенныхъ страницъ, на проволокѣ. Если не вѣрите, пересчитайте. Страницы разлинованы для записыванія вашихъ издержекъ; вотъ тщательно очиненный карандашъ, вотъ перочинный ножъ съ двойнымъ лезвіемъ, чтобы подчищать записи! Вотъ книга съ напечатаннымъ оглавленіемъ, чтобы вамъ удобно было подсчитывать вашъ доходъ; вотъ складной стулъ, на которомъ вамъ можно сидѣть, высчитывая ваши доходы. Стойте, посмотрите на зонтикъ! Имъ отлично защищаться отъ лучей мѣсяца, если вздумаете превратить лунную ночь въ темную. Я не спрашиваю, какъ много вы дадите за эти вещи, я спрошу, какъ мало?
"Ну, что вы хотите дать мнѣ? Не стыдитесь, потому что моя предсказательница уже знаетъ это (я сдѣлалъ видъ, что шепчусь съ Софи и поцѣловалъ ее; она поцѣловала меня).-- Какъ, она говоритъ, что вы хотите дать мнѣ три шиллинга и три пенса! Я этого не ждалъ даже отъ васъ, несмотря на все, что она говорила мнѣ! Три и три пенса! Что предложите вы за таблицы, которыя помогутъ вамъ разсчитывать ваши доходы, обѣщающіе возвыситься до сорока тысячъ въ годъ? Съ доходомъ въ сорокъ тысячъ вамъ жаль трехъ шиллинговъ и шести пенсовъ? Ну, я вамъ выскажу свое мнѣніе. Я такъ презираю три пенса, что лучше возьму три шиллинга. Всего три шиллинга, три шиллинга, три шиллинга! Отлично, передаю вещи счастливцу!"
Такъ какъ никто ничего не давалъ мнѣ, то всѣ переглядывались и пересмѣивались. Я тронулъ личико Софи и спросилъ ее: "Не устала ли она, не кружится ли ея головка?" -- "Не очень, папа, скоро все пройдетъ".
Отведя взглядъ отъ терпѣливыхъ, красивыхъ глазъ, открывшихся теперь и, видя только, что всѣ смѣются, я продолжалъ въ прежнемъ стилѣ:-- "Гдѣ мясникъ? (мои горестные глаза только-что примѣтили толстаго молодого мясника, стоявшаго вдали). Волшебница говоритъ, что счастье выпало на долю мясника! Гдѣ онъ?" Всѣ показали на сильно покраснѣвшаго мясника, поднялся шумъ, мясикъ рѣшилъ, что ему нужно опустить руку въ карманъ и купилъ товаръ. Если укажешь такъ на кого-либо, четыре раза изъ шести, указанное лицо сочтетъ себя обязаннымъ купить предложенную ему вещь. Потомъ мы продали дубликатъ этой вещи на шесть пенсовъ дешевле первой. Это всегда очень пріятно публикѣ. Скоро пришла очередь очковъ. Это не особенно выгодный товаръ, но я надѣлъ ихъ на себя и увидалъ, что канцлеръ казначейства собирается отмѣнить налоги, разсмотрѣлъ, что дѣлаетъ дома милый молодой женщины въ шали, что даютъ на обѣдъ епископу и еще многое. Подобныя чудеса рѣдко не очаровываютъ умовъ покупателей и не возбуждаютъ въ нихъ желанія купить очки. Были у насъ и вещи для женщинъ: чайники, стеклянныя сахарницы, полдюжины ложекъ, суповыя чашки; я все время придумывалъ предлоги сказать одно, два словечка моей бѣдной дѣвочкѣ и взглянуть на нее. Чайница приковала вниманіе женщинъ. Въ это время Софи сама приподнялась немножко и взглянула на темную улицу.-- "Тебя что-то безпокоитъ, моя дорогая?" -- "Ничего, мнѣ хорошо! Только скажи мнѣ, вѣдь тамъ виднѣется хорошенькое кладбище?" -- "Да, дорогая".-- "Поцѣлуй меня два раза и положи меня тамъ на зеленую мягкую траву".
Я бросился въ фуру; головка Софи упала ко мнѣ на плечо. Я сказалъ моей женѣ:-- "Скорѣй закрой дверь, пусть смѣющаяся толпа ничего не видитъ".-- "Что случилось?" -- вскрикнула она.-- "Ахъ, жена, жена, отвѣтилъ я,-- тебѣ никогда больше не придется хватать маленькую Софи за волосы, такъ какъ она навѣки убѣжала отъ тебя!"
Можетъ быть, мои слова были ужаснѣе для нея, нежели я хотѣлъ; но съ этого времени моя жена стала задумываться, сидя въ фурѣ или бродя подлѣ нея по цѣлымъ часамъ, сложивъ руки и опустивъ глаза въ землю. Когда ее охватывала ярость (а это случалось теперь гораздо рѣже, чѣмъ прежде), бѣшенство ея выражалось иначе: она била себя такъ, что мнѣ приходилось удерживать ее. Она не дѣлалась лучше, время отъ времени напиваясь. Идя рядомъ со старой лошадью, я часто раздумывалъ, встрѣчаются ли на дорогѣ фуры, въ которыхъ было бы столько же печали, какъ въ моей, хотя всѣ смотрѣли на меня, какъ на короля разносчиковъ. Такъ жили мы до одного лѣтняго вечера. Мы пріѣхали въ Эксетеръ, въ западной части Англіи, и вдругъ увидѣли, что одна женщина жестоко бьетъ ребенка, а онъ кричитъ:-- "Не бей меня, о, мама, мама, мама!" Моя жена прислушалась и вдругъ, какъ безумная, бросилась прочь. На слѣдующій день тѣло ея нашли въ рѣкѣ.
Теперь въ фурѣ остались только мы съ собакой; собака научилась коротко лаять, когда покупатели не хотѣли брать у меня ничего, снова лаять и кивать головой, когда я спрашивалъ ее:-- "Кто сказалъ полкроны? Вы тотъ джентльменъ, который предложилъ мнѣ полкроны?" Моего пса всѣ знали. Меня никто не разубѣдитъ, что собака собственнымъ умомъ дошла до того, чтобы ворчать на человѣка, предлагавшаго мнѣ за что-либо всего шестъ пенсовъ. Но собака состарилась, и однажды, когда я доводилъ Іоркъ до конвульсій отъ смѣха, у нея также сдѣлались конвульсіи, и она погибла отъ нихъ.
Такъ какъ у меня отъ рожденія много нѣжности въ душѣ, я почувствовалъ страшное одиночество. По временамъ мнѣ удавалось побѣждать печаль (вѣдь я долженъ былъ поддерживать свою репутацію, да и свое существованіе тоже), но, когда я оставался вдали отъ публики, тоска одолѣвала меня. Это часто бываетъ съ нами, общественными дѣятелями. Посмотрите на насъ, когда мы стоимъ на подножкѣ, вы охотно согласитесь тогда отдать все, что у васъ есть за нашу судьбу. Посмотрите на насъ, когда мы сойдемъ съ нея, и вы прибавите еще многое, чтобы перемѣна эта не состоялась. При такихъ-то обстоятельствахъ я познакомился съ однимъ гигантомъ. Я бы не снизошелъ до разговора съ нимъ, если бы чувство одиночества не давило меня, потому что намъ, во время нашихъ странствій, приходится судить людей по платью. Если человѣкъ не можетъ прокормить себя при помощи своей незамаскированной ловкости, мы смотримъ на него сверху внизъ. А этотъ гигантъ являлся передъ публикой въ качествѣ римлянина.
Это былъ томный молодой человѣкъ; его томность я приписываю длинѣ его тѣла. У него была очень маленькая голова и притомъ очень пустая, глаза его глядѣли слабымъ взглядомъ, колѣни подгибались; невозможно было смотрѣть на него, не думая о томъ, что его тѣло слишкомъ велико и для силы его суставовъ, и для силы его ума. Но онъ былъ до крайности любезенъ, хотя и застѣнчивъ (мать его бросила, истративъ всѣ его деньги). Я познакомился съ нимъ, когда онъ переѣзжалъ съ одной ярмарки на другую. Въ труппѣ его называли Ринальдо ди Валеско, а настоящее его имя было Пиклесонъ. Гигантъ (или Пиклесонъ) довѣрилъ мнѣ по секрету, что онъ для себя -- обуза, что ему тяжело видѣть, какъ его хозяинъ жестоко обращается со своей глухонѣмой падчерицей. Ея мать умерла, и теперь некому было заступиться за бѣдняжку. Она путешествовала съ караваномъ своего хозяина только потому, что негдѣ было оставить ее; гигантъ Пиклесонъ доходилъ въ своихъ предположеніяхъ до того, что предполагалъ, будто его хозяинъ не разъ старался потерять дѣвочку на дорогѣ. Пиклесонъ отличался такой медлительностью, что я, право, не знаю, сколько времени онъ употребилъ на то, чтобы разсказать эту исторію.