Когда я услышалъ разсказъ гиганта (или Пиклесона) и узналъ отъ него, что у несчастной дѣвочки были чудные длинные темные волосы, что ее часто хватали за нихъ, что ее били. Я пересталъ видѣть гиганта, глаза мои помутились отъ того, что наполнило ихъ. Я отеръ глаза и далъ Пиклесону шесть пенсовъ (гиганту давали денегъ обратно пропорціонально его росту); онъ размѣнялъ ихъ и купилъ себѣ джину съ водой; это такъ подѣйствовало на него, что онъ сталъ пѣть любимую народную комическую пѣсню о "прыгунѣ". Прежде хозяинъ напрасно старался достигнуть этого результата другими средствами.

Хозяина великана звали Мимъ; это былъ жестокій человѣкъ. Я отправился на ярмарку въ качествѣ частнаго зрителя, оставивъ фуру внѣ черты города; я зашелъ за кулисы, когда шло представленіе, и наткнулся на бѣдную глухонѣмую дѣвочку; она сидѣла у грязнаго колеса фуры и дремала. Съ перваго взгляда мнѣ показалось, что она убѣжала прямо изъ клѣтки звѣринца, но сейчасъ же я перемѣнилъ о ней мнѣніе къ лучшему, подумавъ, что, если бы о ней больше заботились, она бы походила на мое дитя. Глухонѣмой было столько же лѣтъ, сколько было бы моей дочкѣ, если бы ея хорошенькая головка не упала безсильно на мое плечо въ ту роковую ночь. Словомъ, я поговорилъ съ Мимомъ,-- я выбралъ время, когда онъ билъ въ гонгъ между двумя представленіями Пиклесона;-- я спросилъ его:-- "Она тяжелое бремя для васъ, что вы возьмете за нее?" -- Мимъ умѣлъ жестоко ругаться, я пропускаю его проклятія и брань, хотя это составляло большую часть его отвѣта.-- "Пару подтяжекъ",-- отвѣтилъ онъ.-- "Хорошо,-- сказалъ я,-- я пойду и принесу вамъ съ полдюжины самыхъ лучшихъ подтяжекъ, а потомъ возьму ее". Мимъ опять жестоко заговорилъ: "Я повѣрю вамъ только тогда, когда вы принесете ихъ мнѣ, не раньше". Я пошелъ какъ можно скорѣе, чтобы онъ не раздумалъ, и договоръ состоялся. Пиклесонъ такъ былъ доволенъ, что, идя изъ своей маленькой задней двери и извиваясь, какъ змѣя, онъ среди колесъ фуры спѣлъ намъ на прощанье шепотомъ пѣсню о "прыгунѣ".

Софи поселилась въ моей фурѣ, и для насъ обоихъ настали счастливые дни. Я ее назвалъ Софи, чтобы смотрѣть на нее, какъ на дочь. Съ Божіей помощью мы скоро начали понимать другъ друта, когда она узнала, что я буду хорошо и ласково относиться къ ней. Въ самое короткое время она необычайно привязалась ко мнѣ.

Если васъ никогда не одолѣвало чувство полнаго одиночества, какъ это было со мною, вы не поймете, что значитъ, когда какое-нибудь созданіе горячо привяжется къ вамъ.

Вы засмѣялись бы или, наоборотъ, заплакали бы (это зависитъ отъ вашего настроенія), если бы вы увидали, какъ я старался ее учить. Сперва мнѣ помогали (ни за что не угадаете кто) мильные столбы. Я досталъ нѣсколько большихъ азбукъ, отдѣльныя буквы на кусочкахъ костей, и сказалъ, что мы ѣдемъ въ Виндзоръ. Я далъ Софи буквы, сложивъ изъ нихъ это слово, и при каждомъ новомъ столбѣ показывалъ на слово и протягивалъ руку въ сторону королевскаго жилища. Другой разъ я сложилъ слово "фура" и написалъ то же самое на самой фурѣ. Потомъ я ей далъ слова "Докторъ Мэригольдъ" и такую же надпись повѣсилъ у себя на жилетѣ. Встрѣчные смотрѣли на насъ и смѣялись, но что мнѣ было до этого за дѣло; она начала усваивать идею! А дѣвочка-таки поняла ее послѣ долгихъ терпѣливыхъ усилій; потомъ, вѣрьте мнѣ, дѣло пошло быстро. Правда, первое время Софи считала меня фурой, а фуру называла королевскимъ жилищемъ, но это скоро прошло. У насъ было нѣсколько сотенъ знаковъ. Иногда она сидѣла, смотря на меня и думая, какъ бы поговорить со мной о чемъ-либо новомъ, какъ бы спросить у меня то или другое объясненіе. Въ эти минуты она походила (или мнѣ казалось, что она походила, не все ли равно?) на мою дочку, мнѣ почти казалось, что ко мнѣ вернулась моя Софи и старается сказать мнѣ, гдѣ она была, что она видѣла съ той несчастной ночи, въ которую улетѣла прочь. У глухонѣмой было хорошенькое личико и теперь, когда никто не дралъ ея за ея блестящіе черные волосы и они лежали въ порядкѣ, въ ней было что-то трогательное; дѣвочка вносила въ фуру спокойствіе и миръ, но это не дѣлало печальнѣе нашего подвижного жилища (NB. На нашемъ разносчичьемъ нарѣчіи мы называемъ подобное настроеніе кислосладкимъ и смѣемся надъ нимъ).

Софи выучилась понимать каждый мой взглядъ. Когда я вечеромъ продавалъ товаръ, она сидѣла въ фурѣ такъ, что окружавшіе ея не видѣли; она взглядывала въ мои глаза, когда я смотрѣлъ въ фуру, и подавала мнѣ именно ту вещь или тѣ вещи, которыя я хотѣлъ достать. Потомъ Софи хлопала въ ладоши и смѣялась отъ радости. Я же, видя ее такою сіяющею, вспоминалъ, чѣмъ она была, когда я въ первый разъ увидалъ это голодное, избитое, оборванное созданіе, спавшее, прислонясь къ грязному колесу фуры, и сравненіе придавало мнѣ новую бодрость; благодаря этому, я достигъ такой славы, какой никогда еще не видывалъ прежде; въ это же время я рѣшилъ оставить Пиклесону (т. е. гиганту Мима) въ завѣщаніи пять фунтовъ.

Мы были счастливы въ нашей фурѣ. Наконецъ, Софи минуло шестнадцать лѣтъ, и я началъ подумывать о томъ, что не вполнѣ исполнилъ мои обязанности относительно нея; я рѣшилъ, что ей слѣдовало дать образованіе лучшее, нежели то, которое я давалъ ей своимъ преподаваніемъ. Когда я сталъ объяснять ей мои намѣренія, мы оба много плакали, но что необходимо, то необходимо, и этого нельзя измѣнять ни смѣхомъ, ни слезами.

Однажды въ Лондонѣ я взялъ ее за руку и пошелъ съ нею въ институтъ глухонѣмыхъ. Къ намъ вышелъ какой-то господинъ, и я сказалъ ему:

-- Вотъ что я вамъ скажу, сэръ. Я только разносчикъ, тѣмъ не менѣе мнѣ удалось отложить кое-что на черный день. Это моя единственная дочь, пріемная. Нельзя создать дѣвушку болѣе глухою или нѣмою. Научите ее, чему только можно и въ самое короткое время, назначьте цѣну, и я выложу деньги. Я не утаю ни одного фартинга, сэръ, и уплачу вамъ деньги здѣсь же и сейчасъ. Я охотно предложу вамъ фунтъ.

Господинъ улыбнулся и отвѣтилъ: