(изъ святочныхъ разсказовъ Диккенса).
Обыкновенныя смертные водворяются въ домѣ.
Когда я впервые познакомился съ домомъ, составляющимъ предметъ настоящаго разсказа, то при этомъ не произошло ничего такого, что, по общепринятому повѣрью, неизбѣжно происходитъ тамъ, гдѣ въ дѣло бываетъ замѣшана чертовщина. Я увидѣлъ этотъ домъ днемъ при солнечномъ освѣщеніи. Не было ни вѣтра, ни дождя, ни молніи, ни грома,-- ни одно ужасающее или необычайное обстоятельство посодѣйствовало возвышенію произведеннаго имъ эффекта. Мало того, я пришелъ къ нему прямо со станціи желѣзной дороги, отъ которой онъ отстоялъ не болѣе какъ на милю, такъ что, готовясь войти въ него и оглянувшись на пройденный мною путь, я могъ видѣть товарный поѣздъ, плавно катившій вдоль насыпи среди долины. Я не хочу этимъ сказать, чтобы все было буднично до пошлости, потому что не думаю, чтобы на свѣтѣ что либо могло быть такимъ -- развѣ только для пошлыхъ людей -- но я осмѣливаюсь утверждать, что домъ этотъ могъ и всякому другому въ любое ясное осеннее утро представиться такимъ же, какимъ онъ представился мнѣ.
Попалъ же я въ него вотъ какими судьбами.
Я ѣхалъ изъ сѣверныхъ графствъ, по направленію къ Лондону, намѣреваясь остановиться на пути и осмотрѣть вышеупомянутый домъ. Здоровье мое требовало, чтобы я пожилъ нѣсколько времени въ деревнѣ; одинъ изъ моихъ пріятелей, знавшій объ этомъ и случайно проѣзжавшій мимо этого дома, подалъ мнѣ мысль, что не худо бы избрать его своею резиденціею. Я сѣлъ въ вагонъ ровно въ полночь, заснулъ, потомъ проснулся, просидѣлъ нѣсколько времени, любуясь изъ окна на яркое сѣверное сіяніе, опять заснулъ и проснулся уже на разсвѣтѣ, какъ водится въ пасмурномъ расположеніи духа и съ такимъ ощущеніемъ, какъ будто я всю ночь не смыкалъ глазъ. Я такъ твердо былъ увѣренъ въ послѣднемъ фактѣ что, стыжусь сказать, въ первыя глупыя минуты своего пробужденія, кажется готовъ былъ цо этому поводу побиться объ закладъ съ своимъ vis-à-vis и при этомъ былъ вовсе не прочь отъ рукопашной схватки. У этого vis-à-vis -- таковъ уже обычай всѣхъ подобныхъ ему людей -- оказалось въ теченіе ночи что-то ужъ очень много лишнихъ ногъ и всѣ эти ноги оказались не въ мѣру длинными.
Въ довершеніе этихъ непохвальныхъ выходокъ (впрочемъ, чего же иного и было ожидать отъ него?) онъ имѣлъ при себѣ карандашъ и записную книжку, и то и дѣло къ чему-то прислушивался и что-то записывалъ. Мнѣ показалось, что это докучливое записыванье имѣло своимъ предметомъ толчки, получаемые вагономъ и я, такъ и быть, помирился бы съ нимъ въ предположеніи, что господинъ этотъ состоитъ на службѣ по путейской части, если бы онъ, прислушиваясь, не глядѣлъ мнѣ каждый разъ пристально черезъ голову. Господинъ этотъ отличался пучеглазою и какъ будто недоумѣвающею физіономіею и поведеніе его стало наконецъ невыносимымъ.
Утро было холодное и унылое, (солнце еще не вставало), я поглядѣлъ какъ блѣднѣли огни по чугунымъ заводамъ и какъ разступилась завѣса тяжелаго дыма, застилавшая мнѣ разомъ и звѣздное сіяніе и сіяніе дня, и обратился къ моему сосѣду съ вопросомъ:
-- Позвольте узнать, милостивый государь, что вы особеннаго находите въ моей наружности?
И точно, онъ, повидимому, срисовывалъ или мой дорожный колпакъ, или мои волосы, при чемъ вглядывался въ оригиналъ съ внимательностью, которая показалась мнѣ черезъ чуръ уже безцеремонной.
Пучеглазый господинъ оторвалъ свои взгляды отъ той точки, на которую они были устремлены и произнесъ съ видомъ гордаго соболѣзнованья о моей ничтожности: