Но едва я добрался до Брентвудскаго депо для остъ-индскихъ рекрутъ, какъ моя лихорадка возобновилась съ удвоенною силою. Сначала, вслѣдствіе моего показанія, что слухъ у меня музыкальный, меня опредѣлили въ хоръ военныхъ музыкантовъ; но я никакъ не могъ удержать духовой инструментъ въ рукахъ и вышибалъ у моихъ товарищей инструменты изъ рукъ. Тогда меня перевели во взводъ неспособныхъ рекрутъ, гдѣ сержанты угощали меня палочными ударами, но далѣе первыхъ пріемовъ артикула я не пошелъ,-- и тутъ не попадалъ въ тактъ съ моими товарищами, а придерживался своего собственнаго такта. Лекари, состоявшіе при депо, отказывались вѣрить въ мою болѣзнь; мой ротный начальникъ отзывался обо мнѣ, какъ о трусѣ и обманщикѣ, прикидывающемся только хворымъ. Товарищи презирали меня, ничуть не жалѣли и дали прозваніе: "трясучки". И что всего удивительнѣе, это то, что въ мою одурѣвшую, дрожащую голову ни разу не пришла мысль откупиться огъ своего обязательства, хотя это и было возможно мнѣ во всякое время.

Не умѣю вамъ сказать, вслѣдствіе какихъ соображеній рѣшили отправить такого убогаго, дрожащаго человѣка солдатомъ въ Ость-Индію; знаю только, что меня отправили долгимъ, долгимъ морскимъ путемъ на военно-транспортномъ суднѣ вмѣстѣ, съ семью или восемью стами другихъ рекрутъ. Моя военная служба на востокѣ пришла къ быстрому и безславному окончанію. Не успѣли мы прибыть въ Бомбей, какъ батальонъ Европейскаго полка, въ которомъ я числился, былъ посланъ въ экспедицію на берега Сутлея, гдѣ въ то время пылала война. Мнѣ не довелось быть свидѣтелемъ той славы, которою покрыли себя наши знамена въ эту экспедицію; презрительно принимая въ соображеніе мое нервное разстройство, меня помѣстили въ обозную стражу; однажды ночью, послѣ десятидневнаго похода, въ теченіе котораго лихорадка не переставала трепать меня самымъ жестокимъ образомъ, нашъ арьеръ-гардъ подвергся нападенію со стороны небольшой горсти воровъ, неимѣвшихъ другой цѣли, кромѣ грабежа. Ни мальчикомъ, ни юношей я не былъ изъ трусливаго десятка. Я торжественно заявляю, что въ настоящемъ случаѣ не обратился бы въ бѣгство, но моя злополучная немощь взяла свое. Она вырвала у меня мушкетъ изъ рукъ, сорвала каску съ головы, ранецъ со спины, и дрожащія ноги, спотыкаясь, разбѣжались на нѣсколько миль степного пространства. Поговаривали о томъ, чтобы разстрѣлять меня; другіе предлагали выпороть,-- но тѣлесныя наказанія въ то время не существовали въ остъ-индской компаніи. Итакъ, я былъ подвергнуть заключенію въ отвратительной тюрьмѣ, гдѣ меня преимущественно кормили рисовой водой; потомъ я былъ препровожденъ въ Бомбей, гдѣ меня судили военнымъ судомъ и приговорили быть торжественно, съ барабаннымъ боемъ, изгнаннымъ изъ своего полка, за трусость. Итакъ вотъ до чего я дошелъ, я, сынъ джентльмена и обладатель изрядной собственности; мнѣ спороли галуны съ моего мундира и подъ звуки "марша негодяевъ" со стыдомъ и позоромъ исключили изъ службы достопочтенной остъ-индской компаніи.

Я уже не помню, какимъ способомъ возвратился я въ Англію: дали ли мнѣ мѣсто на кораблѣ, заплатилъ ли я за него деньгами, или же работою. Помню только, что корабль, на которомъ я ѣхалъ, разбился въ бухтѣ Альгоа, недалеко отъ мыса Доброй Надежды, и сдѣлался окончательно негоднымъ для дальнѣйшаго плаванія. Опасности не было ни малѣйшей, мы были окружены большими и малыми судами, и ни одного пассажира не погибло; но пока шлюпки отчаливали отъ корабля, я такъ страшно дрожалъ, что весь экипажъ встрѣтилъ меня гикомъ и насмѣшками, когда меня приволокли на берегъ. Меня даже не допустили на баркасъ, а потащили сзади на буксирѣ.

Я взялъ мѣсто на другомъ кораблѣ, который только и зналъ, что трясся во весь переѣздъ отъ мыса Доброй-Надежды до Плимута; наконецъ-то я прибылъ въ Англію. Я написалъ безчисленное множество писемъ ко всѣмъ моимъ друзьямъ и родственникамъ, къ Тилли и къ дядѣ моему Бонсору; но единственный отвѣтъ, воспослѣдовавшій на нихъ, пришелъ отъ адвоката моего дяди и извѣщалъ меня въ краткихъ, офиціальныхъ выраженіяхъ, что мои непонятныя каракули доставлены по назначенію, но что содержаніе ихъ не можетъ быть принято къ свѣденью. Я былъ введенъ во владѣніе своею собственностью до послѣдняго пенни; но какъ видно я вытрясъ свои денежки или за бильярдомъ, или за кеглями; я помню, что каждый разъ, какъ я принимался за эту послѣднюю игру,-- или попадалъ моему противнику кіемъ въ грудь, или сшибалъ съ ногъ маркера, или запускалъ шарами въ окна, или же дѣлалъ дыры въ сукнѣ, за что переплатилъ безчисленное множество гиней содержателямъ игорныхъ домовъ. Помню, однажды зашелъ я въ лавку золотыхъ дѣлъ мастера въ Реджентъ-Стритѣ купить себѣ ключикъ къ часамъ. Не задолго передъ тѣмъ, я какимъ-то непонятнымъ образомъ вытряхнулъ свои золотые часы съ репетиціей, а потому долженъ былъ замѣнить ихъ серебряными. Стояла зима и на мнѣ было пальто съ широкими рукавами. Пока хозяинъ магазина пріискивалъ ключъ къ моимъ часамъ, мой припадокъ напалъ на меня съ адскою силою; вообразите себѣ мое смятеніе и отчаяніе, когда, ухватившись за прилавокъ, чтобы удержаться, я опрокинулъ на себя цѣлый подносъ бриліанговыхъ колецъ! Одни разсыпались по полу, другія же,-- о ужасъ! попали ко мнѣ въ пальто; я дрожалъ такъ неистово, что по видимому натрясъ себѣ бриліантовыхъ колецъ -- въ рукава, въ карманы, даже въ сапоги

Меня отвели къ судьѣ и препроводили въ тюрьму. Нѣсколько времени я трясся въ коморкѣ съ выбѣленными стѣнами; потомъ я, дрожа, отправился въ уголовную палату и дрожа же предсталъ передъ судомъ за покушеніе въ воровствѣ на сумму тысячю пятьсотъ фунтовъ стерлинговъ. Всѣ улики противъ меня были налицо. Мой адвокатъ попробовалъ было въ своей защитительной рѣчи упомянуть о "клептоманіи", но это ни къ чему не повело; дядя мой Бонсоръ, нарочно пріѣхавшій изъ Дувра, далъ очень дурной отзывъ о моемъ прежнемъ поведеніи. Меня нашли виновнымъ, меня -- невиннѣйшаго и несчастнѣйшаго изъ смертныхъ, и приговорили къ семилѣтней каторжной работѣ. Страшная сцена живо рисуется въ моей памяти: присяжные всѣмъ синклитомъ потрясали на меня головами, тоже дѣлали и судья, и дядюшка Бонсоръ, и публика на галлереѣ, и самъ я трясся, какъ десять тысячъ милліоновъ осиновыхъ листьевъ, какъ вдругъ....

Я проснулся:

Я лежалъ въ очень неудобной позѣ въ первокласномъ вагонѣ дуврскаго почтового поѣзда; все въ вагонѣ дрожало: масло плескалось въ лампѣ, мои сосѣди раскачивались изъ стороны въ сторону, поѣздъ шелъ на всѣхъ парахъ, и мой страшный сонъ былъ просто вызванъ сильною тряскою. Я вскочилъ, протирая глаза и чувствуя великое облегченіе, но продолжая придерживаться за ближайшія перегородки. Тутъ мнѣ вспомнилось все слышанное и испытанное мною по части сновидѣній и соотвѣтственности между внѣшними впечатлѣніями и явленіями нашей духовной жизни. Вспомнился мнѣ также одинъ изъ эпизодовъ моего кошмара,-- именно тотъ, когда я былъ приведенъ для осмотра моей годности въ рекруты, причемъ спокойно и твердо выстоялъ на ногахъ. Послѣднее обстоятельство было въ связи съ обычною двухминутною остановкою поѣзда у Торнбриджъ-Уэльсъ.-- Но, слава богу, что все это было во снѣ!

-- Да этакъ просто всю душу вытрясетъ, воскликнула моя сосѣдка, но въ эту самую минуту кондукторъ показался у окна и прокричалъ:-- Дувръ.

-- Точно, сударыня, славненько-таки трясло всю дорогу, замѣтилъ этотъ чиновникъ:-- право еще не знаю, какъ съ рельсовъ не соскочили; завтра надо будетъ осмотрѣть винты.-- Добраго вечера, сэръ!-- Это относилось ко мнѣ, кондукторъ былъ со мною коротко знакомъ.-- Съ праздникомъ Рождества Христова честь имѣю поздравить, сэръ. Прикажите что ли нанять карету въ Сноргетстонскую виллу? Эй, сторожъ!

Мнѣ точно нужна была карета, и я нанялъ ее. Я щедро наградилъ извощика и не разсыпалъ деньги по мостовой. Мистеръ Джексъ, какъ только я пріѣхалъ, предложилъ мнѣ напиться чего нибудь теплаго въ столовой, такъ какъ на дворѣ было очень холодно. Я присоединился къ обществу, собравшемуся наверху, моя Тилли встрѣтила меня съ распростертыми объятіями, а дядюшка Бонсоръ съ разстегнутымъ жилетомъ. Я принялъ веселое, но умѣренное участіе въ праздничной жжонкѣ. Въ самый день Рождества мы всѣ обѣдали вмѣстѣ, и я передавалъ супъ и разрѣзалъ индюшку на-славу; на слѣдующій день я выслушалъ отъ адвоката моего дяди похвалу моему красивому почерку, который я имѣлъ случай выказать при подписаніи необходимыхъ документовъ. Двадцать седьмого декабря, тысяча восемьсотъ сорокъ шестого года я женился на моей безцѣнной Тилли, и мы собирались съ ней жить да поживать, да добро наживать, какъ вдругъ...