-- Дальнѣйшія объясненія безполезны, сэръ, неумолимо перебила меня моя возлюбленная:-- съ меня достаточно того, что я наслушалась и насмотрѣлась. Альфредъ Старлингъ! Я скорѣе соглашусь выдти замужъ за послѣдняго бѣдняка, собирающаго укропъ на прибрежныхъ утесахъ, чѣмъ быть женою такого безпутнаго пьяницы. Ступайте, сэръ! раскайтесь, если можете. Рабъ невоздержанія! Прощай навсегда. И она гордо удалилась изъ гостиной, и я могъ слышать, какъ она рыдала въ сосѣднемъ будуарѣ, такъ что сердце ея, казалось, разрывалось на части.
Мнѣ указали на дверь и на вѣки запретили доступъ въ Санргетстонскую виллу; дядя мой Бонсоръ отрекся отъ меня и отрѣшилъ меня отъ всего своего наслѣдства. Я бросился со станціи на первый поѣздъ, отъѣзжавшій въ Лондонъ, и не переставалъ трястись всю. дорогу. Въ сумерки этого злополучнаго 20-го декабря, я очутился дрожащимъ скитальцемъ въ окрестностяхъ Сого-сквера.
Всторону отъ Сого-сквера,-- если не ошибаюсь на югозападъ,-- лежитъ грязное строеніе, называющееся Бетмоновымъ подворьемъ. Я стоялъ, дрожа, на углу этого мрачнаго зданія, какъ вдругъ наткнулся на джентльмена, принадлежавшаго съ виду на семь восьмыхъ къ военному, и только на одну восьмую къ гражданскому сословію.
То былъ низенькій, живой, аккуратный, моложавый старичокъ, съ желтымъ лицомъ, сѣдыми волосами и баками (въ то время солдаты носили усы только въ кавалеріи). На немъ былъ голубой мундиръ, слегка побѣлѣвшій на швахъ, и серебряная медаль на полинялой лентѣ висѣла на его груди; на полуформенной фуражкѣ его красовался цѣлый пучокъ пестрыхъ значковъ, подъ мышкой у него была бамбуковая трость; на обоихъ рукавахъ его были нашиты потускнѣвшіе золотые шевроны, а шитье на красномъ воротникѣ изображало золотого льва; на плечахъ у него тряслись небольшія, легкія золотыя эполеты, походившія на двойной подборъ зубовъ изъ коробочки дантиста.
-- Какъ поживаешь, молодецъ? ободрительно обратился ко мнѣ господинъ военной наружности.
Я отвѣчалъ ему, что я несчастнѣйшій въ мірѣ смертный, на что господинъ военной наружности, потрепавъ меня по спинѣ и назвавъ своимъ удалымъ комрадомъ, предложилъ мнѣ выпить съ нимъ для праздника.
-- Ты, какъ вижу, весельчакъ,-- проживаешь гдѣ день, гдѣ ночь; я и самъ такой, замѣтилъ мой новый пріятель.-- Скажи пожалуйста, не бывало у тебя брата-близнеца, по имени Сифа?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ я угрюмо.
-- Онъ походилъ на тебя, какъ двѣ капли воды, продолжалъ господинъ военной наружности, взявшій меня между тѣмъ подъ руку; дрожа и стуча зубами, я далъ ему увести себя въ маленькую, грязную таверну, на косякахъ которой красовались въ рамкахъ и за стекломъ, запачканномъ мухами, два разрисованныхъ картона: на одномъ изъ нихъ былъ изображенъ офицеръ въ мундирѣ небесно-голубого цвѣта, щедро облѣпленномъ серебрянными галунами; на другомъ -- артиллеристъ, забивающій въ пушку зарядъ; поверхъ красовалось объявленіе, гласившее, что требуются молодые люди благообразной наружности для пополненія инфантеріи, кавалеріи и артиллеріи достопочтенной остъ-индской компаніи, и убѣдительно просившее всѣхъ молодыхъ людей благообразной наружности обращаться къ сержантъ-маіору Чотни, котораго всегда можно застать или въ конторѣ таверны "Гайландъ-Ладди," или же въ конторѣ Бетманова подворья.
Безполезно было бы передавать весь разговоръ мой съ господиномъ военной наружности; достаточно будетъ сказать, что не прошло и часа, какъ я принялъ роковой задатокъ и былъ завербованъ въ службу достопочтенной осгь-индской компаніи. Я не былъ нищимъ; я обладалъ состояніемъ, совершенно независимымъ отъ моего дяди Бонсара. На совѣсти моей не лежало никакого преступленія, но я чувствовалъ себя потеряннымъ, безвозвратно погибшимъ человѣкомъ, а потому и завербовался. Какимъ-то чудомъ, пока я являлся къ судьѣ для засвидѣтельствованія и къ доктору для осмотра, моя лихорадка какъ будто совершенно оставила меня; я твердо и прямо стоялъ въ ложѣ свидѣтелей, твердо и прямо подошелъ подъ мѣрку; только стыдъ и горечь противъ тѣхъ, которые такъ ложно истолковали мое поведеніе въ Дуврѣ, помѣшали мнѣ выписаться изъ службы.