Я вскочилъ, а за мною вскочилъ и скелетъ. Тутъ я услышалъ жалобный голосъ, говорившій: -- гдѣ я? что со мною сталось?-- И оглянувшись въ томъ направленіи, откуда слышался голосъ, я увидѣлъ призракъ барчука Б.
Юный призракъ былъ одѣтъ нѣсколько старомодно, или вѣрнѣе, онъ не столько былъ одѣтъ, сколько втиснутъ въ футляръ низшаго сорта сукна, цвѣтомъ перца съ солью, и обезображеннаго еще болѣе свѣтлыми пуговицами. Я замѣтилъ, что пуговицы эти двойнымъ рядомъ перегибались черезъ каждое плечо юнаго призрака и повидимому спускались вдоль его спины. Вокругъ шеи у него было жабо; правая рука его (которая, какъ я хорошо разглядѣлъ, была запачкана въ чернилахъ) покоилась на его желудкѣ; обстоятельство это, въ связи съ легкими угрями, покрывавшими его лицо, и съ проглядывавшимъ за немъ неопредѣленнымъ выраженіемъ тошноты, повело меня къ тому заключенію, что передо мною былъ призракъ мальчика, глотавшаго не въ мѣру при жизни всякихъ аптекарскихъ снадобій.
-- Гдѣ я? патетическимъ голосомъ проговорилъ маленькій призракъ.-- И зачѣмъ родился я въ тѣ дни, когда каломель былъ въ такомъ употребленіи, и зачѣмъ пичкали меня имъ въ такомъ страшномъ количествѣ?
Я чистосердечно отвѣчалъ ему, что и самъ, по чести, этого не знаю.
Гдѣ моя миленькая сестра, продолжалъ призракъ:-- "гдѣ моя божественная, миленькая жена, и гдѣ тотъ мальчикъ, съ которымъ я вмѣстѣ ходилъ въ школу?"
Я умолялъ привидѣніе успокоиться и, пуще всего, не слишкомъ горевать о потерѣ того мальчика, съ которымъ оно вмѣстѣ хаживало въ школу. Я выставлялъ ему на видъ то соображеніе, что, по всѣмъ вѣроятіямъ, если бы этотъ мальчикъ и отыскался, то изъ этого по обыкновенію не вышло бы ничего путнаго. Я привелъ ему, что и самъ отыскивалъ въ зрѣломъ возрастѣ не одного мальчика, съ которымъ хаживалъ вмѣстѣ въ школу, и что ни въ одномъ-то изъ нихъ не оказалось проку. Я выразилъ скромную увѣренность, что въ этихъ мальчикахъ никогда не оказывается проку; я настаивалъ на томъ, что они не болѣе какъ мифъ, обманъ чувствъ, западня. Я разсказалъ, какъ въ послѣдній разъ мнѣ случилось отыскать одного изъ этихъ мальчиковъ на званномъ обѣдѣ, онъ укрывался за бѣлымъ галстухомъ, какъ за стѣною; на какой угодно вопросъ у него было припасено по нелѣпому мнѣнію, и онъ обладалъ по истинѣ титаническою силою надоѣдливости. Я разсказалъ, какъ, въ силу нашего одновременнаго пребыванія въ школѣ, онъ напросился ко мнѣ на завтракъ: какъ я, раздувъ хранившіеся подъ пепломъ послѣдніе остатки моей вѣры въ своихъ школьныхъ товарищей, пригласилъ его; и какъ онъ оказался проповѣдникомъ страшной дичи, и злоумышлялъ противъ всего адамова потомства, предъявляя непостижимыя финансовыя воззрѣнія и требуя, чтобы англійскій банкъ выпускалъ, не помню сколько-то, тысячъ милліоновъ дебета и шестипенсовыхъ билетовъ.
"Призракъ выслушалъ меня въ молчаніи, и когда я кончалъ, обратился ко мнѣ съ воззваніемъ: -- цырюльникъ!
-- Цырюльникъ? повторялъ я, потому что не имѣлъ чести принадлежать жъ этому сословію.
Призракъ продолжалъ: -- цырюльникъ! Осужденный брить цѣлый рядъ постоянно смѣняющихся лицъ -- то молодого человѣка, то себя самого, то своего отца, то своего дѣда; осужденный каждую ночь спать самъ другъ со скелетомъ и каждое утро просыпаться мъ обществѣ скелета... я затрепеталь, услышавъ итогъ ужасный приговоръ.
-- Цырюльникъ! Догони ка меня!