Но, праведное небо! что это значитъ? не землетрясеніе ли? Я дѣлаю шагъ впередъ, земля подо мной колеблется и опускается. Я хватаюсь за окраину зіяющей пропасти, но хватаюсь напрасно. Я стремглавъ падаю внизъ.....
Съ возвращеніемъ чувствъ, я осмотрѣлся кругомъ. Луна уже взошла и свѣтила въ предательское отверстіе, въ которое я ввалился. Достаточно было одного взгляда, чтобъ постичь положеніе, въ которомъ я находился. Зачѣмъ я такъ безразсудно отказался отъ предложенія фермера встрѣчать меня на половинѣ дороги и каждый вечеръ провожать до фермы? Зачѣмъ я сдѣлалъ это, зная очень хорошо, до какой степени мѣловая и известковая почва нашего округа была изрыта извилистыми и скрытыми катакомбами? Бѣдный мой отецъ, бѣдная Шарлотта! Но, терпѣніе! Не можетъ быть, чтобъ теперь, наканунѣ дня моей свадьбы, я внезапно обреченъ былъ на медленную смерть. Пройдетъ ночь, и тогда дневный свѣтъ покажетъ мнѣ средства къ избавленію, Я прилягу на груду земли, которая обрушилась вмѣстѣ со мною, подъ моими ногами.
Среди отчаянія моего и страшныхъ сновидѣній, быстро прерываемыхъ и смѣнявшихся одно другимъ, медленно наступалъ дневной свѣтъ.
Блѣдный свѣтъ луны не открылъ мнѣ всего ужаса моего положенія; но теперь очевидно было, что я упалъ съ высоты вдвое болѣе, чѣмъ казалось мнѣ сначала. Еслибъ не торфъ, который обрушился подо мной, я разбился бы до смерти. Отверстіе было слишкомъ велико, чтобъ подняться наверхъ, упираясь въ стѣны спиной и ногами; на гладкихъ его сторонахъ не было ни выступовъ, благопріятныхъ для меня, ни неровностей. Оно увеличивалось книзу въ діаметрѣ, какъ опрокинутая воронка. Мнѣ бы не стоило большаго труда вскарабкаться на стѣну; но могъ ли я ползти по потолку?
Я закричалъ, что было силы; но никто мнѣ не отвѣтилъ. Я еще разъ закричалъ и еще. Потомъ я подумалъ, что крикъ истощитъ мои силы и сдѣлаетъ меня неспособнымъ къ попыткамъ вылѣзть. Я измѣрилъ глазами разстояніе отъ одного пласта до другаго, изъ которыхъ каждый хорошо обозначался слоемъ мѣлу или слоемъ кремнезема, подававшихъ мнѣ величайшія надежды. О! еслибъ только можно было сдѣлать насѣчки для упора ноги. Подвигъ трудный, но удобоисполнимый. Попытка должна быть сдѣлана.
Я поднялся на ноги окоченѣлый и избитый. Но, ничего. Первый слой кремнезема начинался футъ на семь или восемь надъ моей головой. Достигнувъ его, я могъ бы утвердить на немъ опорную точку для выхода. Я пробовалъ вскарабкаться къ нему руками и ногами -- невозможно: хрупкій грунтъ не выдерживалъ и половины моей тяжести. Лишь только я покушался схватиться руками или утвердиться ногами, онъ обломками падалъ на землю.
Наконецъ, въ головѣ моей блеснула свѣтлая мысль: окопать вокругъ себя землю и сдѣлать изъ нее подставку такой вышины, чтобъ, ставъ на нее, я могъ ухватиться за кремнеземъ руками. На помощь я имѣлъ ножикъ;-- и, послѣ тяжелаго труда, цѣль моя была достигнута: я могъ ухватиться за кремнистый выступъ.
Я крѣпко держался руками за горизонтальную плиту. Цѣпляясь за нее, я перерѣзалъ всѣ пальцы; но я увидѣлъ, что, приподнявшись немного и упираясь ногами въ мѣлъ и песчаникъ, я могъ поддерживать себя только одной рукой, предоставивъ другой полную свободу работать,-- и я работалъ, отбивая мѣлъ надъ кремнистымъ слоемъ. Наконецъ, я подумалъ, что могу встать на выдолбленное мѣсто. Съ чрезвычайнымъ усиліемъ я вскарабкался на него; но влажность пропитала плиту и сдѣлала ея скользкою и непрочною. Безъ всякой опорной точки, безъ всякой возможности ухватиться за что нибудь руками,-- напрасно было бы и думать о дальнѣйшемъ возвышеніи. Отчаянный прыжокъ черезъ отверстіе не доставлялъ ни малѣйшей надежды; даже, еслибъ онъ и удался, я бы ни на минуту не могъ воспользоваться пріобрѣтенной выгодой. Я рѣшился оставаться на кремнистомъ пластѣ. Но прошло нѣсколько моментовъ, какъ глухой трескъ подо мною убѣдилъ меня въ непрочности моего сѣдалища. Мѣлъ обломился подъ моею тяжестью; каменистая плита рухнулась вмѣстѣ со мною, чуть-чуть не раздавивъ меня.
Ошеломленный, избитый, съ изрѣзанными руками, я провелъ нѣсколько времени распростертый на землѣ, съ мученіемъ въ сердцѣ, сознавая бѣдственное свое положеніе. Сонъ, котораго я не ощущалъ до сихъ поръ, началъ брать надо мною верхъ, но не могъ вполнѣ преодолѣть меня. Съ каждымъ моментомъ начинавшагося самозабвенія мнѣ представлялась Шарлотта, то въ подвѣнечномъ платьѣ, то стояла она на нашей террасѣ и весело манила меня, то, казалось, мы прогуливались съ ней рука въ руку, полные счастія, и потомъ отдыхали въ библіотекѣ отца. Но быстро наступавшее послѣ этихъ грёзъ полное сознаніе представляло ужасную истину во всей наготѣ. Было уже около полудня, и я живо воображалъ страданія Шарлотты. Я видѣлъ ее, ожидающею меня въ подвѣнечномъ платьѣ; видѣлъ, какъ она подбѣгала къ окну и глядѣла вдаль, въ надеждѣ увидѣть меня; видѣлъ, какъ она приходила въ ужасъ и отчаяніе послѣ тщетныхъ ожиданій. Я живо представлялъ себѣ и отчаяніе моего отца, жизнь котораго сосредоточивалась въ моей жизни! Эти размышленія доводили мое собственное отчаяніе до безумія. Я бѣсился и кричалъ, хотя и зналъ, что никто не подастъ мнѣ отвѣта.
Впрочемъ, мнѣ поданъ былъ отвѣтъ,-- отвѣтъ, отъ котораго можно бы сойти съ ума. До меня долеталъ звонъ колоколовъ,-- глухой, умирающій звонъ, но въ моемъ ужасномъ вертепѣ довольно внятный. Быть можетъ, это былъ вѣнчальный мой звонъ. О, зачѣмъ земля, съ которой я обрушился, не скрыла меня подъ собою!