Я никогда не повѣряла вамъ моей задушевной тайны, мои жилыя племянницы. Въ это Рождество, которое, можетъ статься, будетъ послѣднимъ въ жизни такой старухи, какъ я, я разскажу вамъ маленькую исторію. Хотя исторія эта странна и довольно печальна, но она справедлива. Надѣюсь, что всѣ грѣхи и заблужденія, которыя находятся въ связи съ ней, я загладила раскаяніемъ и слезами. Быть можетъ, это горестное признаніе будетъ послѣднее усиліе загладить мои проступки.
Люси и я, въ свое время, были молоды и, по словамъ сосѣдей, хороши собой. И дѣйствительно, я полагаю, мы были красавицы, хотя совершенно въ различномъ родѣ. Люси была кротка и нѣжна, а я -- полна жизни и веселости, рѣзва и беззаботна. Я была старше Люси двумя годами; и, однакоже, скорѣе могла находиться подъ руководствомъ сестры, нежели руководить или управлять моей сестрой. Впрочемъ, она была такъ добра, такъ скромна и такъ умна, что не нуждалась ни въ чьемъ руководствѣ; -- если требовалось дать совѣтъ, то не я, она умѣла дать его, и, право, я не помню, чтобы ея сужденія или понятія когда нибудь оказались ошибочны. Она была любимицей всего нашего дома. Моя мать умерла вскорѣ послѣ рожденія Люси. Ея портретъ, висѣвшій въ столовой, имѣлъ удивительное сходство съ Люси; особенно когда Люси исполнилось семнадцать лѣтъ (портретъ матери былъ писанъ, когда ей только-что минуло восемнадцать), тогда въ чертахъ невозможно было замѣтить ни малѣйшей разницы.
Однажды, наканунѣ дня всѣхъ Святыхъ, общество подругъ -- молодыхъ дѣвицъ, изъ которыхъ ни одной не было двадцати лѣтъ, занялось гаданьемъ вокругъ пылавшаго камина, бросая орѣхи въ яркое пламя, чтобъ услышать, любилъ ли кого нибудь изъ насъ миѳическій "онъ", и если любилъ, то въ какой мѣрѣ; выливали растопленное олово въ холодную воду, чтобъ потомъ, въ причудливыхъ его формахъ, отъискать какое нибудь сходство съ колыбелью, съ обручальнымъ кольцомъ, съ грудами разсыпаннаго золота или гробомъ; выпускали бѣлки куриныхъ яицъ въ стаканы, до половины наполненные водой, и потомъ, отъискивали себѣ въ этихъ очертаніяхъ картины своей будущности; изъ всѣхъ способовъ гаданья -- это самый очаровательный. Я помню, для Люси вышла ея собственная фигура, въ лежачемъ положеніи, подобно мраморному надгробному памятнику въ миніатюрѣ; а мнѣ -- какое-то смѣшеніе масокъ, остововъ и другихъ предметовъ, казавшихся пляшущими обезьянами и бѣсенятами, какія-то воздушныя линіи, не требовавшія особенныхъ усилій отъ воображенія, чтобъ превратиться въ призраки и привидѣнія; имѣя контуръ человѣческой фигуры, онѣ были тонки и прозрачны. Мы рѣзвились, смѣялись, шутили одна надъ другой и были исполнены веселья и невинной безпечности, какъ гнѣздо молоденькихъ птицъ.
Въ одномъ концѣ нашего обширнаго загороднаго дома находилась комната, посѣщаемая, какъ носилась молва, привидѣніями и запертая моимъ отцомъ изъ предосторожности, чтобъ глупая прислуга не пугала насъ, во время нашего дѣтства; онъ обратилъ ее въ кладовую, входить въ которую никому не представлялось особенной надобности. Послѣ обыкновенныхъ гаданій, кто-то замѣтилъ, что если одна изъ насъ отправится въ ту комнату, запретъ дверь за собой, станетъ передъ зеркаломъ, не торопясь очиститъ яблоко и, кушая его, будетъ пристально смотрѣть въ зеркало,-- то въ зеркалѣ ясно покажется суженый; только при этомъ нужно сохранить присутствіе духа. Между подругами, я всегда отличалась безразсудной храбростью, и горѣла безпредѣльнымъ желаніемъ увидѣть апокрифическую особу моего суженаго, потому я охотно вызвалась сдѣлать этотъ опытъ, несмотря на просьбы другихъ дѣвицъ, болѣе робкихъ, не ходить въ страшную комнату. Люси, прильнувъ ко мнѣ, почти со слезами умоляла меня не ходить. Но я не въ силахъ была преодолѣть желанія похвастаться своей неустрашимостью; меня подстрекало и любопытство, и какое-то другое неопредѣленное чувство. Я въ душѣ смѣялась надъ Люси и надъ подругами, поддерживавшими ея просьбу. Сказавъ нѣсколько словъ, выражавшихъ безумное хвастовство, и взявъ свѣчку, я прошла, по длиннымъ, безмолвнымъ корридорамъ, въ холодную, мрачную, покинутую комнату. Сердце мое билось отъ страха и душевнаго волненія, безразсудная голова кружилась отъ вѣрованія и надежды. На церковной башнѣ пробило четверть перваго, когда я отворила дверь.
Ночь была страшная. Окна тряслись и дребезжали; казалось, они готовы были треснуть отъ натиска чьей-то сильной руки, или сильнаго плеча; вѣтеръ, разгуливая между вѣтвями деревъ, завывалъ пронзительно,-- каждый кустъ, кажется, стоналъ отъ мучительной боли. Вѣтви ползучихъ растеній ударяли въ стекла иногда съ яростью, иногда листьями своими только царапали ихъ, производя длинные, рѣзкіе звуки, какъ будто невидимые духи перекликались между собою. Внутри комнаты было еще хуже. Втеченіе многихъ лѣтъ въ ней укрывались однѣ крысы: онѣ бѣгали за панелями и, вмѣстѣ съ отрывавшейся отъ стѣнъ штукатуркой, производили звукъ, подобный стуку цѣпей, или отголоску шаговъ бѣгающаго взадъ и впередъ человѣка. Отъ времени до времени по всей комнатѣ раздавался крикъ: откуда и отъ кого -- никто бы не могъ опредѣлить; но крикъ внятный и человѣческій; -- на дубовый полъ опускались тяжелые удары, и онъ трещалъ подъ моими ногами, какъ тонкій ледъ; тяжелые удары потрясали всѣ стѣны. Несмотря на всѣ эти ужасы, я не испугалась. При каждомъ новомъ звукѣ я прибѣгала къ разсудку; при каждомъ новомъ стонѣ или визгѣ, поражавшемъ мой слухъ, я говорила себѣ: -- это крысы... это листья... это птицы въ домовой трубѣ.... это сова въ кустахъ вьющихся растеній. Словомъ, ничто не могло поколебать моей неустрашимости, мнѣ все казалось естественнымъ и обыкновеннымъ. Поставивъ свѣчу на столъ по срединѣ комнаты, передъ разбитымъ старымъ зеркаломъ, и спокойно устремивъ въ него взоры (разумѣется вытеревъ сначала пыль съ него), я начала вкушать запрещенный плодъ, внутренне призывая, какъ было внушено мнѣ, появленіе суженаго.
Минуса черезъ десять, я услышала глухой, неопредѣленный, неземной звукъ; скорѣе, я почувствовала его, а не услышала. Казалось, будто вокругъ меня махало безчисленное множество крыльевъ и шептало такое же множество глухихъ, могильныхъ голосовъ; меня какъ будто окружала сплошная масса призрачныхъ лицъ, глазъ, рукъ, насмѣхающихся губъ,-- и все это смѣялось надо мной и дразнило меня. Мнѣ стало душно. Воздухъ сдѣлался до такой степени тяжелымъ, до такой степени наполненнымъ живыми призраками, что я не могла свободно дышать. Меня давило со всѣхъ сторонъ: я не могла ни повернуться, ни сдѣлать движенія, не-чувствуя рукой сгустившихся паровъ. Я услышала мое собственное имя, клянусь въ томъ, услышала его еще разъ и еще; потомъ, послѣдовали взрывы хохота; крылья замахали чаще и сильнѣе, шептанье превратилось въ невнятный ропотъ; тяжелый, удушливый воздухъ сдѣлался еще тяжеле и удушливѣе; невыразимая тяжесть, сжимавшая меня со всѣхъ сторонъ, становилась невыносимою; масса призраковъ, холоднымъ и клейкимъ дыханіемъ своимъ, останавливала на моихъ губахъ мое дыханіе.
Я не боялась. Духъ мой не былъ взволнованъ; но я чувствовала, что находилась подъ вліяніемъ какой-то непонятной для меня чарующей силы; несмотря на то, каждое чувство мое, повидимому, обладало силой, въ десять разъ болѣе натуральной. Я все еще продолжала смотрѣть въ зеркало, все еще сильно желая появленія; какъ вдругъ въ зеркалѣ отразилось лицо мужчины, смотрѣвшаго черезъ мое плечо. Мнѣ кажется, я даже теперь могла бы нарисовать портретъ этого лица! Невысокій лобъ, покрытый коротенькими, курчавыми волосами, черными, какъ смоль, и кончавшимися посрединѣ клинообразно; черные глаза, отѣненные густыми бровями, съ отблескомъ какого-то Особеннаго свѣта; носъ, съ расширенными болѣе обыкновеннаго ноздрями; тонкія губы, сложенныя въ улыбку -- какъ теперь гляжу на это лицо. А эта улыбка! О! въ ней отражалась и насмѣшка, и пренебреженіе, и сарказмъ, и побѣда! даже въ то время она пробудила во мнѣ чувство покорности. Его глаза смотрѣли прямо въ мои: его взоры и мои впились другъ въ друга. Когда я кончила гаданье, на башнѣ пробило половину перваго. Въ этотъ моментъ, внезапно освобожденная отъ чарующей силы, я быстро обернулась пназадъ, воображая увидѣть за собою живое существо. Но вмѣсто того, я только встрѣтила притокъ свѣжаго воздуха изъ разбитаго окна и безмолвіе ночнаго мрака. Все изчезло;-- крылья отлетѣли, шопотъ замеръ, и я очутилась одна, съ крысами позади панелей, съ совами, гнѣздившимися въ вьющихся растеніяхъ, и завывающимъ вѣтромъ.
Полагая, что надо мной хотѣли подшутить, и что кто нибудь былъ спрятанъ въ комнатѣ, я осмотрѣла въ ней всѣ уголки. Я заглянула въ сундуки, наполненные вѣковою пылью и сгнившими бумагами; открыла каминную заслонку, и меня обдало облакомъ сажи и золы; отворила дверцы мрачныхъ шкафовъ и ящики комодовъ, въ которыхъ всякаго рода гадкія насѣкомыя устроили себѣ жилища, и куда дневной свѣтъ не заглядывалъ втеченіе цѣлыхъ поколѣній; -- но ничего не нашла. Удостовѣрившись, что въ комнатѣ не было человѣческаго существа, и что въ ту ночь никто не приходилъ туда,-- не приходилъ туда никто втеченіе многихъ мѣсяцевъ, если не лѣтъ,-- и все еще сохраняя отчаянную храбрость, я пошла обратно въ гостинную. Но, оставляя комнату, я чувствовала, что за мной что-то или кто-то вышелъ въ двери; проходя длинные корридоры, я ощущала, будто это что-то находилось позади меня. Я шла медленно; сознаніе, что меня преслѣдуетъ кто-то, не ускоряло шаги мои, но замедляло ихъ;-- я была убѣждена, что, выходя изъ комнаты, я вышла не одна. При входѣ въ гостинную,-- когда яркій огонь въ каминѣ и сильный свѣтъ лампы явились предо мной съ какимъ-то особеннымъ выраженіемъ привѣта и радости,-- при входѣ въ гостинную, повторяю я, водъ самымъ ухомъ моимъ раздался хохотъ и по открытой шеѣ пробѣжало горячее дыханіе. Я быстро оглянулась назадъ; но хохотъ замолкъ и въ глубокомъ мракѣ длиннаго корридора я увидѣла двѣ свѣтлыя точки, двѣ горящія, пламенныя точки, которыя, быстро превратившись въ пару глазъ, отѣненныхъ густыми бровями, пристально смотрѣли на меня.
Подругамъ моимъ очень хотѣлось узнать, что я видѣла; но я упорно молчала; я не хотѣла сказать имъ неправду, я въ тоже время не хотѣла сдѣлаться предметомъ насмѣшекъ. Я чувствовала, что все видѣнное мною была истина, и что никакіе доводы, никакія насмѣшки не въ состояніи поколебать моего убѣжденія. Милая Люси, замѣтивъ мою блѣдность и дикое выраженіе въ глазахъ, обвила мою шею руками и, когда наклонялась она поцаловать меня, я почувствовала, что тоже самое горячее дыханіе опахнуло мои губы, и сестра моя вскрикнула:
-- Ахъ, Лиззи! твои губы жгутся, какъ огонь!