И дѣйствительно, онѣ жглись, и жглись послѣ того долгое время. Невидимое существо находилось при мнѣ, не оставляя меня ни днемъ, ни ночью: -- оно находилось при мнѣ во время сна; его шепчущій голосъ часто пробуждалъ меня отъ тревожныхъ сновидѣній; оно находилось при мнѣ среди бѣлаго дни и въ глубинѣ ночи, озаряемой луннымъ свѣтомъ; не покидая меня ни на минуту, оно дѣятельно работало въ моей головѣ и сердцѣ, какъ будто оно было приковано ко мнѣ. Какъ легкое, но холодное облако, оно пролетало между плѣнительными глазками моей сестры и моими, и до такой степени затемняло мое зрѣніе, что я съ трудомъ могла усматривать ихъ красоту. Оно заглушало голосъ моего отца; такъ, что слова отца становились для меня смутны и невнятны.
Спустя нѣсколько времени, въ наше сосѣдство пріѣхалъ какой-то иностранецъ. Онъ купилъ Гринъ-Гау, заброшенное старое имѣнье на берегу рѣки, имѣнье, въ которомъ никто не жилъ втеченіе многихъ и многихъ лѣтъ,-- никто не жилъ съ тѣхъ поръ, какъ молодая госпожа, мистриссъ Брэйтуэйтъ, однажды, поутру, вскорѣ послѣ свадьбы, была найдена въ рѣкѣ запутанная въ рѣчной камышъ и корни плакучей ивы, удавленная и утопленная, а ея мужъ -- мертвый, неизвѣстно отъ чего, на паперти часовни. Съ тѣхъ поръ, это мѣсто слыло проклятымъ; всѣ обходили его. Не смотря на то, пронеслась молва, что какой-то чужеземецъ, долго жившій на востокѣ, нѣкто мистеръ Феликсъ, купилъ это имѣнье и ѣхалъ поселиться въ немъ. И въ самомъ дѣлѣ, въ одинъ прекрасный день, все населеніе нашего маленькаго городка Торнгилля было сильно встревожено, потому что по улицамъ его промчалась дорожная карета, сопровождаемая другой каретой, биткомъ набитой индейцами, и неграми, темнокожими людьми странной наружности; это мистеръ Феликсъ пріѣхалъ принято во владѣніе Гринъ-Гау.
Черезъ нѣсколько времени, мой отецъ отправился къ нему съ визитомъ, и я, какъ хозяйка дома, была его спутницей. Гринъ-Гау измѣнилось, какъ будто волшебствомъ; отецъ и я сказали это въ одно слово, при въѣздѣ въ желѣзныя ворота, ведущія на широкую аллею. Запущенный садъ представлялъ собою массу растеній свѣжихъ и зеленыхъ, и для меня большею частью новыхъ; заглохшіе кустарники приведены были въ порядокъ. Домъ, роскошно украшенный теперь, казалось, увеличился въ своихъ размѣрахъ; полусогнившія трельяжныя аллеи, поросшія травою и вьющимися растеніями, покрылись розами и жасминами, цвѣтъ которыхъ, я помню, произвелъ на меня сильное впечатлѣніе, потому что я считала дѣломъ невозможнымъ, чтобы могли они цвѣсти въ такое время года. Словомъ, это былъ волшебный дворецъ, и мы не могли надивиться, почему Гринъ-Гау оставался такъ долго необитаемымъ. Чужеземные слуги въ восточныхъ костюмахъ, съ кольцами, ожерельями и серьгами; запахъ сандала, камфоры и мускуса; занавѣски, вмѣсто дверей, иныя изъ бархата и золотой парчи; видъ роскоши, о которой я, простенькая провинціальная дѣвушка, не имѣла ни малѣйшаго понятія,-- все это производило на меня такое впечатлѣніе, что мнѣ казалось, будто я перенесена была въ невѣдомую страну. Мистеръ Феликсъ вышелъ встрѣтить насъ. Отдернувъ занавѣсъ, которая, повидимому, была вся изъ золота и пламени, потому что яркіе, пламеннаго цвѣта, узоры сплетались и какъ будто дрожали за золотѣ,-- онъ ввелъ насъ во внутренній покой, гдѣ ослабленный свѣтъ, воздухъ, пропитанный благоуханіемъ, статуи, птицы съ перьями, блиставшими какъ живые алмазы, великолѣпіе матерій и роскошь меблировки приводили меня въ недоумѣніе. Я чувствовала, будто какая-то невидимая сила навела на меня летаргическій сонъ, подъ вліяніемъ котораго я слышала одинъ только звучный голосъ и видѣла одинъ только образъ нашего чужеземнаго хозяина дома.
Дѣйствительно, онъ былъ очень хорошъ: высокій, брюнетъ, но блѣдный, какъ мраморъ; даже губы его были блѣдны; въ черныхъ глазахъ его свѣтился огонь, и въ глубинѣ ихъ отражалось столько чувства, что я была ими очарована. Его манеры отличались особенной граціей. Онъ былъ очень радушенъ къ намъ, и заставилъ насъ пробыть у него довольно долгое время. Провожая насъ по своему помѣстью, онъ показывалъ, гдѣ сдѣланы уже имъ, гдѣ предполагалъ онъ сдѣлать улучшенія, и говорилъ обо всемъ этомъ съ такимъ пренебреженіемъ къ мѣстнымъ затрудненіямъ и издержкамъ, что еслибъ онъ былъ принцомъ волшебныхъ сказокъ, то и тогда не могъ бы говорить свободнѣе. Для меня онъ былъ болѣе, чѣмъ привлекателенъ. Онъ часто обращался ко мнѣ съ разговоромъ. Понижая при этомъ свой голосъ и близко наклоняясь ко мнѣ, онъ бросалъ на меня такіе взгляды, отъ которыхъ приходилъ въ трепетъ каждый мой нервъ и каждая фибра. Я замѣтила, что это вниманіе тревожило моего отца, и когда мы распрощались, и спросила, понравился ли ему нашъ новый сосѣдъ.-- Не очень, Лиззи, отвѣчалъ онъ съ серьёзнымъ и почти недовольнымъ видомъ, какъ будто онъ замѣтилъ слабость, которую я сама едва ли сознавала въ себѣ. Мнѣ показалось въ то время, что отецъ мой былъ и суровъ и несправедливъ.
Въ мистерѣ Феликсѣ не было ничего положительно дурнаго, а потому мой отецъ не могъ обнаруживать недовѣрчивости и подозрѣнія, не нарушая условій свѣтскаго приличія; къ тому же, добрый отецъ мой былъ вполнѣ джентльменъ, и непозволилъ бы себѣ неучтивости даже передъ врагомъ. По этому, мы очень часто видѣлись съ чужеземцомъ, который поставилъ себя въ нашемъ домѣ на дружескую ногу: онъ, такъ сказать, насильно овладѣлъ расположеніемъ отца и Люси; ни отецъ, ни Люси не любили его, но не могли отказать ему въ гостепріимствѣ! Онъ владѣлъ такимъ удивительнымъ тактомъ, что отказать ему отъ дома не рѣшился бы даже самый грубый и суровый человѣкъ.
Подъ его вліяніемъ я постепенно становилась совсѣмъ другимъ существомъ. Въ одномъ только отношеніи я была счастливѣе прежняго:-- меня покинули и голосъ и невидимый образъ, не отстававшіе отъ меня ни на минуту. Съ той поры, какъ я познакомилась съ Феликсомъ, непріятное преслѣдованіе прекратилось. Дѣйствительность поглотила свою тѣнь. Но ни въ какомъ другомъ отношеніи вліяніе этого человѣка не было для меня благотворно. Помню, я, бывало, сама замѣчала въ себѣ раздражительность, когда Феликса не было вблизи меня. Въ домѣ рѣшительно все не нравилось мнѣ. Послѣ роскоши блеска его дома, все казалось мнѣ пустымъ и ничтожнымъ, старымъ и бѣднымъ; даже самыя ласки родныхъ и подругъ моего дѣтства были для меня скучны и ненавистны. Все, кромѣ Люси, потеряло свою прелесть: ей я по прежнему была вѣрна; въ отношеніи къ ней я ни въ чемъ не измѣнилась. Но ея вліяніе на меня находилось въ какой-то странной, удивительной борьбѣ съ вліяніемъ Феликса. При немъ я чувствовала, что меня уносила быстрина какого-то потока. Его слова отзывались какою-то таинственностью и приводили въ трепетъ весь мой организмъ: когда я слушала его, передъ воображеніемъ моимъ проносились міры, которые до того не открывались мнѣ,-- проносились, какъ волшебные сады изъ арабскихъ сказокъ.
Когда я возвращалась къ моей очаровательной сестрѣ, ея свѣтлые взоры и святой огонь, горѣвшій въ глубинѣ ея глазъ, ея нѣжный голосъ, говорившій о священныхъ радостяхъ Неба и кратковременности земныхъ удовольствій, напоминали и пробуждали во мнѣ прежнее мое существованіе, возвращали меня въ то положеніе, въ которомъ я провела счастливые годы. Но эти враждебныя вліянія почти убивали меня; казалось, они раздѣляли на части мою душу и разрывали на-двое мое бытіе; потому-то я и была печальна,-- печальнѣе, чѣмъ можно было ожидать отъ такой веселой и беззаботной дѣвушки, какою я была до той поры.
Нерасположеніе моего отца къ Феликсу усиливалось съ каждымъ днемъ, а Люси, которая въ жизнь свою не сказала суроваго слова, съ перваго раза отказалась допустить мысль о добрыхъ качествахъ въ немъ или согласиться, что онъ имѣетъ хотя малѣйшее право на похвалу. Бывало, прильнувъ ко мнѣ, она нѣжно и страстно умоляла меня,-- какъ мать умоляетъ заблуждающееся дитя,-- остановиться, пока есть время, и возвратиться въ объятія тѣхъ, кто искренно любилъ меня.-- Твоя душа, Лиззи, для насъ уже болѣе не существуетъ,-- говорила она:-- отъ любви, которою ты нѣкогда надѣляла насъ, остается теперь одна только тѣнь!-- Но одно слово, одинъ взглядъ Феликса, и я забывала всѣ увѣщанія и всѣ мольбы той, которая до сихъ поръ была моимъ идоломъ и закономъ.
Наконецъ, отецъ мой рѣшительно запретилъ мнѣ видѣться съ Феликсомъ. Это запрещеніе показалось мнѣ смертнымъ приговоромъ. Напрасно я плакала и молила. Напрасно давала я полную свободу моимъ мыслямъ, и позволяла себѣ произносить слова, которымъ бы никогда не слѣдовало западать въ мое сердце. Напрасно -- отецъ мой былъ неумолимъ.
Однажды я сидѣла въ гостинной. Внезапно и безъ малѣйшаго шума, подлѣ меня очутился Феликсъ. Онъ не входилъ въ дверь, которая была прямо передо мною; окна гостинной были затворены. Увѣренная, что онъ не скрылся въ гостинной зараньше, я никогда не могла объяснить себѣ это внезапное появленіе.