-- Вашъ отецъ, Лиззи, говорилъ обо мнѣ?-- сказалъ онъ съ выразительной улыбкой.
Я молчала.
-- И запретилъ вамъ видѣться со мной?-- продолжалъ онъ.
-- Да, отвѣчала я, вынужденная отвѣчать силою, превозмогавшею мою волю.
-- И вы намѣрены повиноваться?
-- Нѣтъ, сказалъ я, тѣмъ же тономъ,-- какъ будто я говорила во снѣ.
Онъ снова улыбнулся. На кого онъ былъ похожъ при этой улыбкѣ? я не могла припомнить, а между тѣмъ знала, что онъ имѣлъ сходство съ человѣкомъ, котораго я гдѣ-то видѣла -- съ лицомъ, которое являлось въ моей памяти, но являлось какъ бы въ туманной отдаленности, не приближаясь на такое разстояніе, чтобъ можно было опредѣлить его съ точностью.
-- Вы правы, Лиззи,-- сказалъ онъ:-- есть узы сильнѣе родительской власти,-- узы, которыхъ никакой человѣкъ не имѣетъ права, не имѣетъ силы разорвать. Приходите завтра въ полдень въ Нижній переулокъ, мы поговоримъ объ этомъ побольше.
Онъ говорилъ это не тономъ мольбы и не тономъ любящаго человѣка: это было просто приказаніе, не сопровождаемое ни нѣжнымъ словомъ, ни нѣжнымъ взглядомъ. Онъ даже ни разу не сказалъ, что любитъ меня,-- ни разу! казалось, это чувство было такъ хорошо понятно намъ обоймъ, что не нужно было никакихъ увѣреній.
Я отвѣчала утвердительно, и закрыла лицо руками. Я хотѣла укрыться отъ совѣсти, упрекавшей меня за это первое неповиновеніе отцу. Когда я приподняла голову, Феликса уже не было. Онъ ушелъ такъ же таинственно, какъ и вошелъ: -- ни малѣйшаго шелеста шаговъ не было слышно.