На другой день мы встрѣтились: -- то было уже не первое свиданье подобнаго рода. Изо дня въ день, по его приказанію, я тайкомъ уходила изъ дому прогуляться съ нимъ по Нижнему переулку, который, какъ носилась молва, посѣщали привидѣнія, и который потому всегда былъ пустыненъ. Тамъ мы гуляли или сидѣли подъ засохшимъ вязомъ и разговаривали по цѣлымъ часамъ. Но въ его разговорахъ я не все понимала: въ его словахъ, въ тонѣ его голоса отражались какое-то величіе и таинственность, которыя брали верхъ надъ моимъ разсудкомъ, но не просвѣщали его, производили въ душѣ моей скорѣе смущеніе, чѣмъ убѣжденіе. Дома я придумывала какія нибудь причины моимъ продолжительнымъ отлучкамъ; Феликсъ приказывалъ говорить, что я была у вдовы Тоддъ, слѣпой старушки, и читала ей библію. И я повиновалась; -- хотя, говоря это, я чувствовала, съ какимъ печальнымъ выраженіемъ Люси устремляла на меня свои взоры,-- я слышала тихую ея молитву о прощеніи моихъ грѣховъ.
Люси занемогла съ появленіемъ цвѣтовъ и лѣтняго солнышка, ея жизнь увядала замѣтнѣе и замѣтнѣе. Я уже послѣ узнала, что не болѣзнь, а горе убивало ее. Видъ невыразимаго страданія, отражавшагося на ея лицѣ, во всю мою жизнь не покидалъ меня. Причиною этого страданія была я, которой бы слѣдовало умереть за нее. Но даже и самая болѣзнь ея не могла остановить меня! Отъ времени до времени я ухаживала за ней по прежнему, съ нѣжностью и любовію сестры; но иногда на нѣсколько часовъ покидала ее,-- въ долгіе лѣтніе дни,-- чтобъ погулять въ Нижнемъ переулкѣ и подышать въ созданномъ мною мірѣ поэзіи и страстной любви. Возвратясь домой, я часто заставала сестру мою въ слезахъ,-- и знала, что она плачетъ обо мнѣ, о той, которая нѣкогда отдала ей жизнь свою, чтобъ только избавить сестру отъ минутной печали. Я бросалась передъ ней на колѣни; терзаемая стыдомъ и раскаяніемъ, я обѣщала ей съ наступленіемъ утра начать свое исправленіе; клялась употребить всѣ усилія, чтобъ сбросить съ себя чарующую силу, подъ вліяніемъ которой находилась. Но наступавшее утро снова подчиняло меня тому же очарованію и заставляло забывать всѣ мои обѣщанія и клятвы.
Наконецъ Феликсъ сказалъ мнѣ, что я должна бѣжать съ нимъ, что я должна покинуть родительскій кровъ, что я принадлежу ему и ему одному, и что я не могу измѣнить предопредѣленіе судьбы; что я обречена ему, а онъ мнѣ, и что я должна выполнить законъ, начертанный звѣздами на небѣ. Я противилась этому. Я говорила о гнѣвѣ отца и о болѣзни сестры. Я умоляла его пожалѣть меня, не вынуждать меня къ такому ужасному согласію, и, при потухавшихъ лучахъ осенняго солнца, просила его отложить это еще на нѣсколько времени.
Въ этотъ день я не согласилась на его предложеніе,-- не согласилась и на другой день, не соглашалась втеченіе многихъ послѣдующихъ дней. Наконецъ, онъ побѣдилъ меня. Я согласилась, и онъ поцаловалъ шарфъ, который я носила на шеѣ. До этой минуты онъ не прикасался губами даже къ рукѣ моей. Я согласилась бросить сестру, которая, мнѣ очень хорошо было извѣстно, умирала; я согласилась бросить отца, вся жизнь котораго была посвящена любви и попеченію о дѣтяхъ; я рѣшилась положить пятно на наше имя, незапятнанное до того времени. Я согласилась промѣнять всѣхъ, кто любилъ меня,-- всѣхъ, кого я любила -- на чужеземца.
Къ побѣгу все было приготовлено, даже сплошныя массы облаковъ свинцоваго цвѣта и завывающій и втеръ,-- эти приличные спутники зла и отчаянія моей души. Въ тотъ день Люси было хуже; но еслибъ я знала, что, оставляя ее, я иду на вѣрную смерть, и тогда бы я не остановилась. Еслибъ голосъ Феликса позвалъ меня на эшафотъ, я бы пошла непремѣнно. Побѣгъ назначенъ былъ въ полночь на первое ноября. Я поцаловала спящую сестру. Она была въ бреду. Схвативъ меня за руку, Люси громко вскричала:-- Лиззи, Лиззи! воротись! но чарующая сила увлекала меня, и я вышла изъ комнаты, провожаемая слабымъ крикомъ, прерываемымъ рыданіемъ: не ходи! не ходи Лиззи! Воротись ко мнѣ!
Мнѣ предстояло вытти изъ дома чрезъ большую, старую, посѣщаемую призраками комнату, о которой я говорила при началѣ разсказа и подъ окнами которой ждалъ меня Феликсъ. Вскорѣ послѣ полночи я отворила дверь. На этотъ разъ, холодъ, сырость и мракъ отняли у меня присутствіе духа. Разбитое зеркало по прежнему стояло по срединѣ. Проходя мимо, я механически посмотрѣла на него. Только тогда я вспомнила, что ровно годъ времени прошло съ тѣхъ поръ, когда я, гадая, смотрѣла въ него. Какъ и тогда, комната, бывшая такъ мертвенно безмолвна, наполнилась звуками, которые слышала я прежде. Размахиванье крыльевъ и безсчетное множество шепчущихъ голосовъ рѣкой текли вокругъ меня; и снова я увидѣла въ зеркалѣ тоже самое лицо, которое видѣла прежде,-- увидѣла ту же насмѣшливую улыбку, выражавшую теперь какое-то торжество, тотъ же самый жгучій взглядъ огненныхъ глазъ, низкій лобъ, и черные, какъ смоль, волосы. Все было тамъ; -- все, что я видѣла въ минуты гаданья и подлѣ него: изъ зеркала смотрѣлъ на меня Феликсъ. Когда я обернулась поговорить съ нимъ, комната была пуста. Ни одного живаго существа въ ней не было; изъ звуковъ только и были слышны тихій хохотъ, шопотъ отдаленныхъ голосовъ и размахиванье крыльевъ. Вслѣдъ за этимъ раздался стукъ въ окно и съ нимъ вмѣстѣ голосъ Феликса:-- пора, Лиззи, пора!
Я черезъ силу, едва-едва могла подойти къ окну,-- и въ тотъ моментъ, когда рука моя хотѣла отворить его, между нимъ и мною очутилась блѣдная фигура, въ бѣломъ одѣяніи; ея лицо было блѣднѣе полотна, обвивавшаго ея станъ. Ея волосы спускались на грудь, ея голубые глаза пристально и печально смотрѣли въ мои глаза. Она молчала; а между тѣмъ казалось какъ будто изъ устъ ея изливался цѣлый потокъ нѣжныхъ чувствъ и моленій, какъ будто я слышала слова безсмертной любви. Это была Люси: она стояла предо мной въ этомъ жестокомъ полуночномъ холодѣ;-- чтобъ спасти меня, она жертвовала своею жизнью. Феликсъ снова и нетерпѣливо окликнулъ меня. При этомъ окликѣ фигура повернулась и, удаляясь, манила меня, манила меня нѣжно, съ любовію, съ мольбою и потомъ постепенно изчезла. На башнѣ пробило половину перваго, и я опрометью побѣжала изъ ужасной комнаты въ комнату сестры. Я нашла ее мертвую на полу; ея волосы были спущены на грудь, и одна рука имѣла положеніе, какъ будто Люси, въ минуту смерти, умоляла кого-то и манила къ себѣ.
На другой день Феликсъ изчезъ со всей своей свитой, и Гринъ-Гау снова обратился въ развалины. Никто не зналъ, куда онъ уѣхалъ, какъ никто не зналъ, откуда онъ пріѣхалъ. Теперь я думаю, не былъ ли это хитрый авантюристъ, который прослышалъ о богатствѣ моего отца и, замѣтивъ мой слабый и мечтательный характеръ, началъ дѣйствовать на него для достиженія своей цѣли. Я знаю только, что отлетѣвшая душа моей сестры спасла меня отъ гибели, и что Люси умерла, чтобъ спасти меня. Она все видѣла и знала, и для моего спасенія, жертвуя собою, совершила послѣдній и высокій подвигъ. Она умерла ровно въ половинѣ перваго, и въ половинѣ же перваго появилась мнѣ, не допустивъ меня совершить позорный поступокъ.
Вотъ причина, почему я не была за-мужемъ, и почему канунъ дня Всѣхъ Святыхъ я провожу въ молитвѣ у могилы сестры. Я разсказала вамъ эту исторію сегодня, предчувствуя, что мнѣ не дожить до послѣдняго дня октября, и что прежде, чѣмъ появятся на землѣ яркія, зимнія звѣзды, я буду покоиться въ могилѣ.
" Современникъ", No 1, 1857