Снова раздался тихой и нcжной музыкой мелодическій голосокъ мистриссъ Вилльямъ Сунджеръ:
-- Вчера передъ обcдомъ, въ своемъ тревожномъ снc, онъ страшно говорилъ о какомъ-то мертвецc, и разсказывалъ мнc о какой-то ужасной обидc, которой нельзя забыть во всю вcчность; но его ли обидcли, или кого-нибудь другаго, я не могла добиться. Знаю только и увcрена, что самъ онъ никого не обижалъ.
-- Короче сказать, мистеръ Редло, вы видите, что она благодcтельствуетъ ему какъ ангелъ Божій, возгласилъ мистеръ Вилльямъ съ выспреннимъ одушевленіемъ: -- Я говорю это потому, что сама она, ни за какія блага въ свcтc, не откроетъ вамъ этихъ вещей. И Господи владыка, сколько до-сихъ-поръ благодcяній и щедротъ получилъ отъ нея этотъ молодой джентльменъ! Домъ нашъ, вы знаете, полная чаша по милости нашего батюшки, изобиленъ во всемъ, даже богатъ въ нcкоторомъ смыслc, и, вcдь, я вамъ скажу, она одна всcмъ управляетъ. Попытайтесь-ка найдти въ немъ хоть одну соринку? Не найдете за пятьдесятъ фунтовъ чистоганомъ. И между-тcмъ мистриссъ Вилльямъ для него -- родная мать, благодcтельница его во всcхъ отношеніяхъ. Вотъ какъ!
Въ комнатc сдcлалось еще холоднcе и темнcе. Мракъ и тcнь сгустились еще больше за стуломъ мистера Редло.
-- Этого мало, продолжалъ мистеръ Вилльямъ, одушевленный своимъ блистательнымъ панегирикомъ: -- Не далcе какъ сегодня, часа за два передъ этимъ, мистриссъ Вилльямъ, по возвращеніи домой, находитъ на порогc несчастное созданіе, продрогшее отъ холода и похожее болcе на дикаго звcря, чcмъ на невиннаго младенца. Что же дcлаетъ мистриссъ Вилльямъ? Она приноситъ его въ комнату, отогрcваетъ, обсушиваетъ, поитъ и кормитъ до-тcхъ-поръ, пока не истощается у насъ вся рождественская "благостыня хлcба и фланели {Bounty of food and flannel, благостыня хлcба и фланели. Богатые люди, въ Англіи имcютъ обыкновеніе, въ первый день святокъ, снабжать бcдныхъ пищей и теплой одеждой. Это и называется Bounty of food and flannel. Примcчаніе переводчика. }." Теперь бcдный младенецъ, счастливый и довольный, сидитъ у насъ въ швейцарской подлc камина, сидитъ и смотритъ во всc глаза, какъ-будто прежде никогда не видалъ Божьяго свcта.
-- Благослови ее Богъ! сказалъ химикъ громкимъ голосомъ: -- Будь счастливъ, Филиппъ, и ты, Вилльямъ, будьте счастливы всc вы! Я посмотрю, что тутъ надобно сдcлать. Желаю и постараюсь видcть этого студента. Больше я васъ не удерживаю. Прощайте.
-- Благодарю васъ, сударь, покорнcйше благодарю! сказалъ старикъ:-- Я,мой сынъ и его жена никогда не забудемъ вашихъ щедротъ. Гдc же мой сынъ, Вилльямъ? Вилльямъ, дружокъ мой, возьми фонарь и ступай впередъ по этимъ длиннымъ, темнымъ галереямъ, какъ это мы дcлали съ тобой въ прошломъ году и третьяго года. Да! Все я помню, сударь мой, хотя мнc восемдесятъ семь лcтъ! "Просвcти, Боже, память мою!" Очень-хорошая молитва, мистеръ Редло, молитва ученаго джентльмена съ длинной бородою, съ манжетами вокругъ шеи! Виситъ онъ, вы знаете, вторымъ съ правой стороны надъ панелями, въ той комнатc, что въ-старину называлась у насъ большой столовой. "Просвcти, Боже, память мою!" Молитва, сударь, благочестивая. Аминь, аминь!
Когда они ушли и затворили дверь, въ комнатc сдcлалось еще темнcе. Громкое эхо прозвучало, залилось, прокатилось и за тcмъ смолкло все, какъ въ могильномъ склепc.
Когда упалъ онъ на свои кресла въ мрачномъ раздумьи, цвcтущее дерево поблекло на стcнc и уныло опустило свои мертвыя вcтви.
Когда мракъ и тcнь сгустились вокругъ него, жизнь угасла, замерла на всемъ окружающемъ пространствc, и вдругъ изъ среды этого мрака, по какому-то фантастическому процессу, непостижимому человcческими чувствами, образовалось страшное подобіе его самого.