-- Да, сказалъ Филиппъ:-- это сокрушаетъ мое сердце, но такія сокрушенія пріятны для меня. Грустно подумать о томъ времени, мой сынъ; но эта грусть отрадна для души. О, думай и ты объ этомъ, милый Жоржъ, какъ-можно чаще, и это тебя усладитъ и утcшитъ. Гдc мой сынъ, Вилльямъ? Послушай, Вилльямъ, любезный другъ, твоя мать любила его нcжно до самой коичины, и при послcднемъ вздохc говорила: "Скажи ему, что я простила его, благословила, и молилась за него". Вотъ это были ея послcднія слова. Я никогда не забывалъ ихъ, а мнc ужь восемдесятъ семь лcтъ.
-- Батюшка! сказалъ умирающій:-- насталъ послcдній часъ мой, я это чувствую и знаю. Силы мои изнемогаютъ, и я едва могу говорить даже о томъ, что теперь наполняетъ всю мою душу. Скажите, остается ли для меня какая-нибудь надежда за гробомъ?
-- Великая надежда для всcхъ сокрушенныхъ и кающихся грcшниковъ! отвcчалъ старикъ съ набожнымъ благоговcніемъ: -- Благодарю Создателя, что я еще вчера могъ вспомнить о своемъ несчастномъ сынc, когда онъ былъ невиннымъ ребенкомъ. Но какое утcшеніе думать теперь, что даже самъ Богъ вспомнитъ о немъ и осcнитъ его Своею благодатію!
Редло распростеръ свои руки надъ его лицомъ, и вдругъ отпрянулъ какъ убійца.
-- Ахъ, слабо простоналъ умирающій человcкъ:-- пустота кругомъ, пустота всей жизни вездc и во всемъ!
-- Но и онъ былъ нcкогда ребенкомъ, говорилъ старикъ: -- прекраснымъ, невиннымъ ребенкомъ, и я помню, какъ игралъ онъ и рcзвился съ другими дcтьми. Помню я, какъ онъ, отходя на сонъ грядущій, лепеталъ своими чистыми устами божественныя молитвы на колcняхъ матери. Часто я видcлъ, какъ мать, склоняя голову на грудь, ласкала своего малютку, цаловала его. Грустно было ей и мнc припоминать это время, когда нашъ сынъ совратился съ прямаго пути, и обманулъ всc наши надежды, но былъ онъ намъ не чужой ради его дcтскихъ лcтъ, и мы оплакивали его какъ наше милое дитя. Отецъ небесный, покрой милосердіемъ Твоимъ сего заблудшаго сына, не какъ грcшника, погрязшаго въ сей юдоли плача, но какъ невиннаго младенца, его же хранили ангелы Твои на распутіяхъ жизни! Внемли его слезамъ, которыя онъ такъ часто проливалъ передъ нами, когда покоился въ своей колыбели!
Когда старикъ поднялъ вверхъ свои дрожащія руки, сынъ его, для котораго возсылалась эта мольба, прислонилъ къ груди отца свою изнеможенную голову, какъ-будто дcйствительно былъ еще невиннымъ младенцемъ.
Послcдовало продолжительное молчаніе. Мистеръ Редло трепеталъ какъ преступникъ осужденный на смерть, ибо зналъ, что должно было случиться.
-- Часъ мой близокъ, и я знаю, мнc должно умереть, сказалъ больной, стараясь приподняться съ постели:-- надобно мнc переговорить съ тcмъ человcкомъ, что былъ здcсь сію-минуту. Батюшка, Вилльямъ, тамъ, въ углу... есть ли тамъ, что-нибудь... въ черномъ, или это мнc такъ кажется.
-- Нcтъ, мой сынъ, ты не ошибаешься, сказалъ старикъ.