Ночь еще тяготела на небе. Съ открытыхъ равнинъ, холмовъ и съ уединенныхъ корабельныхъ палубъ на широкомъ море, можно было отличить на тускломъ горизонте едва заметную черту, обещавшую мало-помалу измениться въ точку света; но это обещаніе казалось отдаленнымъ и сомнительнымъ, и луна еще деятельно боролась съ ночными облаками.
Мрачные тени на душе наважденного человека быстро изменялись одна другою, и затемняли её свет, как ночные облака, парившія между небомъ и землей, мрачатъ сонныя жилища людей. Редела по временамъ густая тьма, образуя некоторый просветъ въ тайнике его души, но редела для того, чтобъ оставить место новымъ тенямъ, сгущавшимся вокругъ него целыми толпами...
Снаружи, надъ стариннымъ зданіемъ, господствовала торжественная и глубокая тишина, и мрачныя его стены казались таинственными фигурами на почве, убеленной снегомъ; внутри, комната ученаго мужа была мрачна, угрюма, и ничто не нарушало въ ней могильнаго молчанія. Изредка только уныло хрустелъ огонь въ камине, покрываясь пепломъ передъ своимъ последнимъ издыханіемъ. Передъ рcшеткой камина на полу лежалъ полусонный мальчишка. За столомъ, передъ тусклой лампой, сиделъ химикъ въ своихъ креслахъ, безмолвный, пасмурный и неподвижный, какъ могильный камень.
Раздались звуки рождественской музыки, игравшей накануне. Сначала онъ прислушивался къ ней съ очерствелымъ равнодушіемъ, какъ на кладбище; но когда мелодическіе, сладостные звуки наполнили воздухъ меланхолической гармоніей, онъ всталъ съ своего места и протянулъ руки впередъ, какъ-будто къ нему подходилъ старинный верный другъ, къ которому онъ не боялся прикоснуться. При этомъ движеніи, легкій трепетъ пробежалъ по членамъ, и его лицо сделалось менее угрюмымъ. Наконецъ онъ заплакалъ, неутешно, горько, и склонилъ свою голову на грудь.
Воспоминаніе печали, оскорбленій, безпокойствъ, къ нему не возвратилось; онъ зналъ, что память его исчезла и даже не имcлъ никакой надежды на ея возвращеніе; но какое-то движеніе въ немъ самомъ сдcлало его опять способнымъ поражаться впечатлcніями, сокрытыми въ музыкальной пcснc. Нcтъ нужды, что онъ не понимаетъ этихъ впечатлcній: довольно и того, что онъ ихъ сознаетъ, и, значитъ, еще не изсякъ источникъ жизни въ его сердцc.
Когда замерла послcдняя струна, онъ поднялъ голову, чтобъ яснcе разслышать ея медленное колебаніе. Въ-сторонc, надъ спящимъ мальчикомъ, стоялъ фантомъ, неподвижный и безмолвный, съ глазами обращенными прямо на него.
Страшенъ онъ былъ, какъ и всегда, но не такъ жестокъ и непреклоненъ въ своей грозc: этого по-крайней-мcрc ожидалъ или надcялся наважденный человcкъ. Фантомъ былъ не одинъ: на тcни отъ его руки была еще другая рука.
Чья же? Не-уже-ли подлc него обрисовалась фигура мистриссъ Вилльямъ, или ея портретъ и тcнь? Она стояла, также какъ и онъ, склонивъ свою голову на грудь, и ея глаза, исполненные состраданія, были устремлены на спящее дитя. Лучезарный свcтъ озарялъ ея лицо, но не падалъ на фантомъ: онъ былъ мраченъ и безцвcтенъ, хотя стоялъ подлc нея.
-- Духъ! Я не былъ дерзокъ и заносчивъ въ-отношеніи къ этой женщинc, и она не подверглась моей чарующей силc. Зачcмъ ты привелъ ее сюда?
-- Это лишь тcнь ея, сказалъ фантомъ: -- Съ первымъ лучемъ солнца отъищи немедленно оригиналъ портрета, который передъ твоими глазами.