-- Я племянникъ вашего дяди съ жениной стороны, сказалъ онъ:-- и былъ воспитанъ въ его домѣ.-- Перестаньте думать объ этомъ злосчастномъ бракѣ съ Муромъ и я беру на себя освободить вашего отца. Я молодъ и могу работать. Я выплачу долги вашего отца.
-- Это невозможно, отвѣчала я.-- Брату Муру представилось небесное явленіе, а я вынула жребій. Тутъ нѣтъ никакой надежды. Я должна выдти замужъ за него въ день новаго года.
Гавріилъ убѣдилъ меня разсказать ему всю исторію моей горести. Онъ посмѣялся немного и велѣлъ мнѣ быть какъ можно болѣе спокойной, и я никакъ не могла вразумить его, до какой степени не возможно было для меня бороться съ опредѣленіемъ судьбы.
Бывая у отца, я всегда старалась скрыть свое горе, разсказывая ему о счастливыхъ дняхъ, которые намъ предстояло проводить вмѣстѣ нѣкоторое время. Я пѣла въ стѣнахъ темницы простые гимны, которые мы пѣвали вмѣстѣ въ мирной школьной церкви среди собранія чистыхъ сердецъ, и подкрѣпляла мое сердце и сердце отца вспоминаемыми совѣтами моего добраго дорогаго пастора. Такимъ образомъ отецъ немного догадывался о моихъ страданіяхъ и съ надеждой ждалъ того дня, когда отворятся двери его темницы.
Однажды я отправилась къ пастору, жившему въ Вудбери, и открыла передъ нимъ мое сердце,-- не упомянувъ впрочемъ ни слова о Гавріилѣ -- и онъ сказалъ мнѣ, что это часто бываетъ съ молодыми дѣвушками передъ ихъ замужествомъ, но что открывающаяся мнѣ стезя совершенно чиста; онъ сказалъ также, что братъ Муръ -- человѣкъ набожный и что я скоро полюблю и буду почитать его какъ лужа.
Наконецъ наступилъ послѣдній день года; день, знаменательный для многихъ, кто вынулъ свой жребій на наступающій годъ. Все по видимому приближалось къ концу. Всякая надежда покинула меня, если только допустить, что въ сердцѣ моемъ была еще надежда. Я оставила отца рано вечеромъ, потому что не могла долѣе скрывать моихъ страданій,-- не смотря на то, очутившись за стѣнами тюрьмы, я ходила около нея взадъ и впередъ,-- не могла оторваться отъ нея, какъ будто эти дни, какъ бы ни были они жалки, служили предвѣстниками счастливыхъ дней, которые быстро приближались. Братъ Муръ не показывался цѣлый день; по всей вѣроятности онъ занятъ былъ распоряженіями относительно освобожденія моего отца. Я все еще бродила подъ высокими стѣнами тюрьмы, какъ вдругъ подъѣхала карета безъ всякаго шума,-- потому что земля была покрыта мягкимъ снѣгомъ,-- изъ нея выпрыгнулъ Гавріилъ и почти заключилъ меня въ свои объятія.
-- Милая Юнисъ, сказалъ онъ:-- вы должны сей часъ же ѣхать со мной. Нашъ дядя спасетъ васъ отъ этого ненавистнаго брака.
Не знаю, что бы я сдѣлала, если бы съ козелъ кареты не раздался голосъ Джона Робинса:-- Не бойтесь, миссъ Юнисъ; помните, здѣсь Джонъ Робинсъ.
При этихъ словахъ я отдалась въ руки Гавріила, и онъ посадилъ меня въ карету, укутавъ теплыми платками. Все это казалось мнѣ пріятнымъ сновидѣнісмъ, въ то время какъ мы безъ малѣйшаго шума катили по снѣжнымъ дорогамъ, при блѣдномъ свѣтѣ молодаго мѣсяца, падавшемъ на покрытую снѣгомъ мѣстность и озарявшемъ лицо Гавріила, когда онъ отъ времени до времени наклонялся впередъ, чтобы теплѣе укутать меня.
Прошло часа три нашей ѣзды по большой дорогѣ, когда мы свернули въ сторону на побочную дорогу, въ которой я сейчасъ же узнала глубокую алею, гдѣ впервые встрѣтилась съ Гавріиломъ. Мы подъѣхали къ дому нашего дяди; съ спокойнымъ духомъ я вышла изъ кареты и во второй разъ переступила порогъ его дверей.