Однажды поздно вечеромъ я стоялъ у себя въ спальнѣ и, собираясь спать, отдавалъ лакею нѣкоторыя приказанія. Лицо мое обращено было къ гардеробной двери, которая была закрыта. Лакей стоялъ къ этой двери спиной. Во время разговора съ нимъ, я увидѣлъ, что дверь пріотворилась и изъ нея выглянулъ мужчина, дѣлая мнѣ таинственные знаки. Это былъ тотъ самый мужчина, который шелъ по Пикадилли вторымъ, и у котораго цвѣтъ лица былъ похожъ на желтый воскъ.
Фигура эта, сдѣлавъ нѣсколько знаковъ, отступила назадъ и скрылась. Безъ малѣйшаго промедленія, кромѣ развѣ нѣсколькихъ секундъ, которыя потребовались для перехода черезъ спальню, я отворилъ дверь гардеробной и заглянулъ въ нее. Въ рукѣ у меня была зажженная свѣча. Я въ душѣ не надѣялся увидѣть показавшейся фигуры, и не увидѣлъ.
Замѣтивъ, что мой слуга стоялъ чрезвычайно изумленный, я повернулся къ нему и сказалъ: -- Деррикъ, повѣришь ли ты, что при моемъ хладнокровіи, мнѣ показалось, что я увидѣлъ... Не досказавъ еще, я положилъ ему руку на грудь, какъ Деррикъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ и сказалъ: -- о Боже! да васъ манилъ къ себѣ мертвецъ!
Я не вѣрю, чтобы этотъ Джонъ Деррикъ, мой вѣрный и преданный слуга, находившійся при мнѣ болѣе двадцати лѣтъ, самъ видѣлъ призракъ ранѣе того момента, въ который я прикоснулся къ нему. Перемѣна, произшедшая въ немъ при этомъ прикосновеніи, была до такой степени поразительна, что я вполнѣ убѣжденъ, что впечатлѣніе перешло на него какимъ-то таинственнымъ образомъ отъ меня въ моментъ прикосновенія.
Я велѣлъ ему принести коньяку, далъ ему немного выпить и съ удовольствіемъ выпилъ самъ нѣсколько капель. Я не говорилъ ему ни слова о предшествовавшихъ до этой ночи обстоятельствахъ. Припоминая прошедшее, я положительно убѣдился, что никогда не видѣлъ этого лица, кромѣ описаннаго случая на Пикадилли. Сравнивая его выраженіе, въ минуту, когда онъ манилъ меня въ гардеробную, съ выраженіемъ, когда онъ посмотрѣлъ на меня въ то время, какъ я стоялъ у окна, я пришелъ къ такому заключенію, что въ первомъ случаѣ онъ старался произвесть только впечатлѣніе на мою память, а во второмъ онъ уже былъ увѣренъ, что я его сейчасъ же припомню.
Эту ночь я провелъ безпокойно, хотя и былъ увѣренъ -- не знаю только, какъ объяснить эту увѣренность -- что призракъ больше не появится. На разсвѣтѣ я заснулъ крѣпкимъ сномъ, отъ котораго былъ пробужденъ Джономъ Деррикомъ, который подошелъ къ моей кровати съ какой-то бумагой въ рукѣ.
Эта бумага, какъ оказалось, послужила поводомъ ссоры у дверей моего дома между ея подателемъ и моимъ слугой. Это была повѣстка присутствовать мнѣ въ предстоящихъ засѣданіяхъ центральнаго криминальнаго суда, въ качествѣ присяжнаго. До настоящей поры, сколько извѣстно было Джону Деррику, подобныхъ повѣстокъ ко мнѣ не присылали. Джонъ Деррикъ былъ убѣжденъ, впрочемъ,-- не знаю до сихъ поръ, основательно или нѣтъ,-- что присяжные обыкновенно избирались изъ среды людей, недвижимость имущества которыхъ была оцѣнена ниже моей, и потому сначала отказался принять повѣстку. Чиновникъ, подававшій ее, смотрѣлъ на этотъ доводъ весьма хладнокровно. Онъ сказалъ, что явлюсь ли я, или не явлюсь по этой повѣсткѣ, для него все равно; лишь бы она была подана; что во всякомъ случаѣ въ отвѣтѣ буду я, а не онъ.
Дня два я находился въ какомъ-то раздумьѣ, принять это приглашеніе, или оставить его безъ вниманія. Я не сознавалъ ни малѣйшей наклонности, вліянія, или влеченія на ту или другую сторону. Въ концѣ концовъ, для нѣкотораго нарушенія монотонности моей жизни,-- я рѣшилъ идти.
Назначенное утро -- было холодное, сырое ноябрьское утро. Надъ Пикадилли висѣлъ густой темный туманъ, который на восточной сторонѣ Темплъ Бара былъ мраченъ и въ высшей степени удушливъ. Я нашелъ, что корридоры и лѣстницы судебнаго зданія, равно какъ и самый Судъ, были ярко освѣщены газомъ. Мнѣ кажется, что пока меня не проводили въ Старый Судъ и пока мнѣ не представилось тамъ многочисленное стеченіе народа, я бы не зналъ, что въ тотъ день назначено было судитъ убійцу. Мнѣ кажется, что пока меня не проводили въ Старый Судъ, я бы не зналъ, до котораго изъ двухъ судовъ относилась моя повѣстка. Впрочемъ этого не слѣдуетъ принимать за положительное показаніе, ибо въ душѣ я не былъ доволенъ ни въ томъ, ни въ другомъ отношеніи.
Я занялъ мѣсто, опредѣленное для присяжныхъ, и началъ разсматривать внутренность судилища, на сколько позволяло облако тумана, образовавшагося какъ отъ ноябрьской погоды, такъ и отъ дыханія собравшейся публики. Я замѣтилъ мрачный туманъ, висѣвшій темной занавѣсью за громадными окнами, замѣтилъ спокойный стукъ колесъ, которыя катились по разбросанной на улицѣ соломѣ и древесной корѣ; наконецъ замѣтилъ глухой говоръ множества голосовъ, который отъ времени до времени прорѣзывался пронзительнымъ свисткомъ, громкими криками и восклицаніями. Спустя нѣсколько времени явились двое судей и заняли свои мѣста. Шумъ и говоръ затихъ; вмѣсто того и другаго водворилось благоговѣйное молчаніе. Приказано было ввести подсудимаго. Онъ явился, и въ тотъ же моментъ я узналъ въ немъ перваго изъ двухъ мужчинъ, проходившихъ мимо моего дома въ Пикадилли.