Софи прочитала всѣ вышеприведенныя записки нѣсколько разъ, въ то время какъ я сидѣлъ на своемъ мѣстѣ въ походной библіотекѣ (такъ называлъ я свою повозку) и смотрѣлъ на ея чтеніе; я былъ доволенъ и гордъ, какъ пудель, которому, ради званаго вечера, нарочно вычернили намордникъ и завили хвостъ. Всѣ предположенія въ моемъ планѣ увѣнчались полнымъ успѣхомъ. Наша вновь соединенная жизнь превзошла всякаго рода ожиданія. Довольство и радость сопровождали насъ вмѣстѣ съ вращеніемъ колесъ двухъ повозокъ, и располагались съ нами, когда повозки останавливались.
Въ моихъ вычисленіяхъ однако что-то выпущено. Чтоже такое я выпустилъ? чтобы помочь вамъ догадаться, я скажу, что выпустилъ одну только цифру. Извольте же отгадать,-- и отгадайте вѣрнѣе. Нуль? Нѣтъ. Девять? Нѣтъ. Восемь? Нѣтъ. Семь? Нѣтъ. Шесть? Нѣтъ. Пять? нѣтъ. Четыре? Нѣтъ. Три? Нѣтъ. Два? Нѣтъ. Единица? Нѣтъ. Теперь я скажу, что намѣренъ вамъ сдѣлать. Я скажу вамъ, что это совсѣмъ другаго рода цифра. Вотъ что. А если такъ, то вы пожалуй скажете, что это должна быть такая цифра, которую можно назвать мертвою. Нѣтъ: ничуть не бывало! за одну эту мысль вы сами себя становите въ уголъ, и все-таки не отгадаете цифры не мертвой. Теперь ужь кажется, довольно близко. Зачѣмъ же вы не сказали раньше.
Да, я совершенно выпустилъ изъ моихъ вычисленій не мертвую цифру. Но какая же она? мужскаго или женскаго рода? Въ родѣ мальчика или дѣвочки?-- Въ родѣ мальчика. Ну, отгадали.
Мы были въ Ланкастерѣ; и въ два вечера, проведенные тамъ, я выручилъ гораздо больше, чѣмъ можно было ожидать (я долженъ по правдѣ сказать, что ланкастерская публика не слишкомъ таровата на покупки). Стоянка наша находилась на открытой площади въ концѣ улицы, гдѣ красуются двѣ королевскія гостинницы. Случилось такъ, что и Мимъ, онъ же и Пикльсонъ, странствующій великанъ, въ тоже самое время искалъ въ этомъ городѣ счастія. Онъ принялъ благородный тонъ. Представленій на повозкѣ уже не совершалось. Входъ къ Пикльсону былъ чрезъ покрытый зеленою байкой альковъ, въ комнату, имѣвшую своимъ назначеніемъ аукціонную продажу. На альковѣ висѣлъ печатный анонсъ: "Безплатный входъ не допускается, за исключеніемъ той гордости просвѣщеннаго государства, которая называется свободной прессой. Воспитанники и воспитанницы учебныхъ заведеній впускаются по особенному соглашенію. Ничего такого, что могло бы вызвать краску на лицо юности, или оскорбить чувствительную скромность". Мимъ однакоже въ коленкоровой кассѣ страшнымъ образомъ поносилъ скупость публики, не обратившей вниманія на громкія афиши, красовавшіяся во всѣхъ лавкахъ и магазинахъ и возвѣщавшія, что, "не видавши Пикльсона, не возможно составить себѣ яснаго понятія объ исторіи царя Давида".
Я отправился въ аукціонную комнату и ничего не нашелъ въ ней, кромѣ пустоты, звучнаго эхо, зеленой плѣсени и Пикльсона на кускѣ пестраго войлока. Это было мнѣ съ руки: мнѣ хотѣлось сказать ему наединѣ нѣсколько словъ. И вотъ эти слова: -- Пикльсонъ, будучи обязанъ вамъ большимъ благополучіемъ, я въ духовномъ завѣщаніи назначилъ вамъ пять фунтовъ стерлинговъ, но во избѣжаніе лишнихъ хлопотъ, вотъ вамъ четыре фунта и десять шиллинговъ; надѣюсь, что это не будетъ противорѣчитъ нашимъ видамъ, и мы станемъ считать это дѣло конченнымъ,-- Пикльсонъ, походившій до настоящей минуты на длинную сальную маканую свѣчу, которую не было возможности зажечь, прояснился и высказалъ свою признательность такъ, что его рѣчь можно по всей справедливости отнесть къ парламентскому краснорѣчію; онъ прибавилъ въ заключеніе, что такъ какъ въ роли римлянина, онъ болѣе никого не привлекалъ, то Мимъ предложилъ ему показывать себя за индійскаго великана, обращеннаго въ христіанство чрезъ назидательную книжечку, подъ названіемъ "Дочь молочника".
Пикльсонъ, не имѣя однако никакого понятія о книжечкѣ, названной въ честь этой дѣвушки, и не желая придавать всему дѣлу серьезнаго значенія, отказался,-- а это повело къ непріятнымъ словамъ и совершенному отказу въ пивной порціи. Все это въ продолженіе свиданія подтвердилось свирѣпымъ ворчаніемъ Мима въ кассѣ, ворчаніемъ, отъ котораго великанъ трепеталъ, какъ листъ.
Но то, что относилось прямо къ дѣлу въ замѣчаніяхъ странствующаго великана, иначе Пикльсона, было слѣдующее: "Докторъ Мериголдъ,-- я передаю его слова безъ малѣйшей надежды выразить слабость, съ которою они были произнесены:-- кто этотъ неизвѣстный молодой человѣкъ, который таскается около вашихъ повозокъ?-- Неизвѣстный молодой человѣкъ!? отвѣчалъ я, полагая, что Пикльсонъ намекаетъ на Софи, и что его слабое кровообращеніе совершенно измѣнило значеніе слова.-- Докторъ, продолжалъ Пикльсонъ съ такимъ чувствомъ, которое вызвало бы слезу изъ самаго твердаго глаза:-- я слабъ, но не до того еще, чтобъ не понимать своихъ словъ,-- а потому повторяю: докторъ, кто этотъ неизвѣстный молодой человѣкъ? -- Оказалось, что Пикльсонъ -- два раза уже видѣлъ у моихъ повозокъ того же самаго молодаго человѣка и въ этомъ же самомъ городѣ Ланкастерѣ, гдѣ я всего провелъ двѣ ночи.
Это меня сильно встревожило. Что бы это могло значить? я никакъ не могъ объяснить себѣ и оставался въ тревожномъ состояніи. Однако я шутками отдѣлался отъ Пикльсона, и простившись, посовѣтовалъ ему истратить завѣщанное на укрѣпленіе здоровья и продолжать быть защитникомъ своей религіи. Къ утру я подкараулилъ неизвѣстнаго молодаго человѣка. Онъ былъ хорошо одѣтъ и не дуренъ собою. Онъ шлялся очень близко повозокъ, посматривая на нихъ, какъ будто ему поручено было караулить ихъ, и вскорѣ послѣ восхода солнца повернулся и ушелъ. Я окликнулъ его, но онъ не вздрогнулъ, не оглянулся назадъ, словомъ, не обратилъ на мой окликъ ни малѣйшаго вниманія.
Часа черезъ два мы выѣхали изъ Ланкастера и отправились до дорогѣ къ Кардэйлу. На слѣдующее утро, предъ восходомъ солнца, я вздумалъ посмотрѣть, не тутъ ли неизвѣстный молодой человѣкъ? Его не было. Но на слѣдующее затѣмъ утро я снова выглянулъ изъ повозки и увидѣлъ его. Я опять закричалъ ему, но, какъ и прежде, онъ не показалъ ни малѣйшаго признака, что мой окликъ сколько нибудь его потревожилъ. Это подало мнѣ мысль, слѣдуя которой, я подстерегалъ его разными способами и въ разныя времена, до тѣхъ поръ, пока не убѣдился, что неизвѣстный молодой человѣкъ былъ глухъ и нѣмъ.
Такое открытіе окончательно всполошило меня, потому что мнѣ было извѣстно, что часть заведенія, гдѣ находилась Софи, назначалась также для молодыхъ людей мужескаго пола (иные были довольно богаты), и тогда я подумалъ: ну что, если Софи неравнодушна къ нему? что тогда будетъ со мною, и что выйдетъ изъ всѣхъ моихъ трудовъ и замысловъ?-- Надѣясь,-- не могу не признаться въ моемъ эгоизмѣ,-- что Софи не будетъ къ нему благосклонна, я сталъ присматривать. Совершенно случайно мнѣ пришлось быть свидѣтелемъ ихъ свиданія на открытомъ воздухѣ; я видѣлъ ихъ изъ-за сосны, чего вовсе они не подозрѣвали. Встрѣча была очень трогательна для всѣхъ троихъ. Я понималъ каждый слогъ происходившаго между ними разговора такъ хорошо, какъ и они сами. Я слушалъ глазами, которые сдѣлались такъ же быстры и вѣрны въ глухонѣмыхъ разговорахъ, какъ мои уши въ разговорѣ людей говорящихъ. Онъ отправлялся въ Китай, въ качествѣ конторщика купеческой конторы, на мѣсто, которое занималъ прежде отецъ его. Онъ былъ въ состояніи прилично содержать жену, и ему хотѣлось, чтобы она вышла за него и отправилась съ нимъ. Софи рѣшительно отказала. Онъ спросилъ ее: неужели она его не любитъ?-- Да, она любила его горячо, страстно, но не могла обмануть надеждъ ея дорогаго, добраго, благороднаго, и не знаю ужь еще какого, отца (то есть меня, дешеваго Джека, въ камзолѣ съ рукавами), что она не покинетъ его, да благословитъ его Богъ, хотя бы сердце ея и изсохло въ ней. Тутъ она горько заплакала, и это заставило меня рѣшиться.