Пока мои мысли были въ неопредѣленномъ состояніи касательно расположенія Софи къ молодому человѣку, я страшно сердился на Пикльсона. Мнѣ часто приходило въ голову: если бы не этотъ слабоумный великанъ, мнѣ бы не пришлось ни душой, ни головой безпокоиться на счетъ молодаго человѣка. Но узнавъ, что Софи любитъ его, увидѣвъ, какъ она проливала слезы по немъ,-- что было дѣлать? Я тутъ же въ мысляхъ примирился съ Пикльсономъ и рѣшился быть справедливымъ ко всѣмъ.
Софи уже оставила молодаго человѣка, а мнѣ, чтобы оправиться, требовалось нѣсколько минутъ. Молодой человѣкъ, съ закрытымъ рукою лицомъ, стоялъ, прислонясь къ другой соснѣ, которыхъ тутъ была цѣлая группа. Я дотронулся до его спины. Поднявъ голову и увидѣвъ меня, онъ сказалъ на языкѣ глухонѣмыхъ:-- не сердитесь!
-- Да я и не сержусь, мой милый. Я вамъ другъ. Пойдемте со мною.
Я оставилъ его у нижней ступени моей походной библіотеки, а самъ забрался на верхъ. Софи утирала слезы.
-- Ты плакала, мой другъ?
-- Да, отецъ.
-- О чемъ?
-- Голова болитъ.
-- Полно, не сердце ли болитъ?
-- Я вамъ сказала, отецъ, что голова болитъ.