Но понял он вот что:
Что всё это -- было, что из тогдашних школьников остался он в этой зале один, как и прежде, а все остальные, как и прежде, убрались восвояси, повеселиться на святках.
Читать он уже не читал, но шагал по знакомой зале, взад и вперед, в полном отчаянии.
Скрудж посмотрел на юного духа, тоскливо покачал головой, и тоскливо глянул на сенную дверь. Дверь распахнулась настежь и в нее влетела стрелкой маленькая девочка. Обвилась руками кругом шеи Скруджа и стала целовать, лепеча:
-- Голубчик -- голубчик мой братец, за тобой приехала? -- говорила она, хлопая в ладоши маленькими своими ручонками, и покатываясь со смеху. -- Домой! домой! домой!
-- Домой! моя малютка Фанни? -- спросил мальчик.
-- Домой! -- повторила она, просияв всем лицом, -- и навсегда, навсегда!... Папенька теперь такой добрый, что в доме рай. Как-то вечером, на ночь, стал он говорить со мной так нежно, что я уже не побоялась спросить у него: нельзя ли взять тебя на праздник домой? Отвечал: "можно". И повозку со мною прислал. Неужели ты уж большой? -- продолжала она, поглядев на Скруджа во все глаза... -- Стало быть, ты сюда никогда уж не вернешься?... На святках мы с тобой повеселимся.
-- Да, ведь, кажется, и ты уже женщина, малюточка-Фанни? -- крикнул юноша.
Опять Фанни захлопала в ладоши, и опять покатилась со? смеху. Потом хотела погладить Скруджа по голове, но по малости своего роста, не достала, -- еще раз расхохоталась и приподнялась на цыпочки -- поцеловать. Тогда, во имя этого ребячески-откровенного поцелуя, потащила его к двери, и пошел он за ней без малейшего сожаления о школе.
В сенях они услыхали страшный голос: