-- Выкинуть чемодан мистера Скруджа!... скорей!...
Вслед за этим голосом появился и сам его обладатель, наставник школьника, -- потряс ему руку так, что привел его в неописанный трепет, ради разлуки. Затем и братца и сестрицу пригласил он в отжившую свой век залу, до того низкую, что можно было принять ее за погреб, и до того холодную, что в простенках ее окон мерзли и земные и небесные глобусы. Пригласил и попотчевал молодую чету таким легоньким винцом, и таким тяжелым пирожком, словом, такими лакомствами, что когда выслал невзрачного своего служителя -- угостить чем-нибудь дожидавшегося почтальона, -- почтальон отвечал, что если намеднишним винцом, уж лучше бы не подносил. Тем временем чемодан мистера Скруджа был укреплен на верх повозки; радостно простились дети с воспитателем, и весело пронеслись по садовой просеке, вспенивая колесами экипажа и снег, и иней, обсыпавший хмурые листья деревьев.
-- Была в ней искра Божьего огонька, -- сказал призрак, -- и задуть ее можно было одним дуновением, да сердце-то у нее билось горячо...
-- Правда ваша, -- отвечал Скрудж, -- и оборони Бог -- мне с вами об этом спорить.
-- Ведь она, кажется, была замужем, -- спросил дух, -- и умерла, оставив по себе двух детей?
-- Одного, -- отвечал Скрудж.
-- Ваша правда, -- продолжал дух, -- одного -- вашего племянника.
Скруджу стало как-то неловко, и отвечал он коротко:
-- Да.
Несмотря на то, что Скрудж только что выехал из школы, очутился он на многолюдных улицах какого-то города: словно тени пронеслись перед ним, не то люди, не то тележки, не то кареты, оспаривавшие друг у друга мостовые, и перекликались на мостовых и шум, и всевозможные возгласы настоящего города. Было ясно, по ярким выставкам товаров в лавчонках и магазинах, что и там празднуют канун Рождества Христова; как ни темен был вечер, улицы осветились.