Не успѣлъ звукъ его голоса замереть въ воздухѣ, какъ я уже бросился на него. Никогда не былъ я въ состояніи вспомнить отчетливо, что случалось. Проклятіе, удары, борьба, мгновеніе слѣпого бѣшенства, крикъ, шумъ голосовъ, чужія лица.

Матъ лежитъ на чьихъ-то рукахъ, я самъ дрожу въ ужасѣ; ножъ падаетъ изъ моихъ рука, кровь на полу, кровь на моихъ рукахъ, на его рубашкѣ. Я слышу ужасныя слова:

-- О, Бенъ, ты убилъ меня!..

Онъ не умеръ, по крайней мѣрѣ, не въ ту минуту, не въ тавернѣ. Его отнесли въ ближайшій госпиталь; онъ пролежалъ тамъ нѣсколько недѣль между жизнью и смертью. Доктора говорили, что его рана очень сложна и опасна, ножъ прошелъ подъ ключицей и проткнулъ легкое. Ему не позволяли ни говорить, ни поворачиваться. Онъ еле могъ свободно дышать, еле поднималъ голову, чтобы пить. День и ночь я сидѣлъ подлѣ него. Я бросилъ мое мѣсто, квартиру въ переулкѣ Бальби и силился забыть, что Джанетта Конеліа существуетъ на свѣтѣ. Я жилъ только для Мата; онъ старался жить болѣе для меня, нежели для самого себя. Такъ въ горькіе, тихіе часы страданій и раскаянія, когда только моя рука приближалась къ его губамъ или же поправляла его подушки, къ намъ вернулась старая дружба съ большимъ, нежели прежде, довѣріемъ; онъ охотно, отъ души простилъ меня, а я былъ готовъ съ радостью отдать за него мою жизнь.

Наконецъ, пришло одно свѣтлое, весеннее утро. Мата, какъ выздоравливающаго, выписали изъ больницы; опираясь на мою руку, пошатываясь, онъ вышелъ изъ воротъ госпиталя. Матъ былъ слабъ, какъ ребенокъ. Его не вылечили въ больницѣ и я съ ужасомъ узналъ, что онъ никогда по поправится. Онъ могъ еще при счастливыхъ условіяхъ прожить нѣсколько лѣтъ, но его легкія были поражены совершенно непоправимо; сильнымъ и здоровымъ онъ не могъ снова стать никогда. Такъ, отведя меня въ сторону, сказалъ мнѣ на прощанье главный докторъ, посовѣтовавшій мнѣ поскорѣе увезти Матью дальше на югъ. Я отвезъ его въ маленькій приморскій уединенный городокъ Гокка, миляхъ въ тридцати на югъ отъ Генуи, на Ривьерѣ. Море тамъ было даже синѣе неба, и прибрежные утесы покрывала зелень странныхъ тропическихъ растеній: кактусовъ, алоэ и египетскихъ пальмъ. Мы поселились въ домикѣ мелкаго торговца, и Матъ, какъ онъ говорилъ самъ, старался поправиться изо всѣхъ силъ. Но, увы, всѣ старанія его не могли помочь. Онъ день изо дня ходилъ на берегъ моря и по цѣлымъ часамъ вдыхалъ морской воздухъ, наблюдая, какъ но синевѣ моря скользятъ корабли. Скоро Матъ уже не могъ ходить дальше сада дома, въ которомъ мы жили, и все время проводилъ на кушеткѣ подлѣ открытаго окна. Онъ терпѣливо ждалъ конца. Конца! Дѣло дошло до этого! Матъ быстро увядалъ вмѣстѣ съ лѣтомъ и, зная, что конецъ уже близко, только старался смягчить агонію моихъ раскаяній и приготовить меня къ тому, что было неизбѣжно.

-- Я бы не прожилъ дольше, если бы даже это было возможно,-- сказалъ онъ, лежа на кушеткѣ въ одинъ лѣтній вечеръ и смотря на звѣзды.-- Если бы я могъ выбирать, я бы пожелалъ умереть. Мнѣ бы хотѣлось, чтобы Джанетта знала, что я простилъ ее.

-- Она это узнаетъ,-- сказалъ я, вздрогнувъ съ головы до ногъ.

Онъ пожалъ мнѣ руку.

-- И ты напишешь отцу?

-- Да.