Наша миссисъ вернулась; между продавщицами прошелъ странный слухъ, проникшій и ко мнѣ сквозь щели уборной. Говорилось, будто миссисъ готовилась сообщить намъ ужасы. Волненіе охватило всѣхъ. Возбужденіе встало на стремена; ожиданія поднялись на цыпочки. Наконецъ разнеслось, что въ самый тихій вечеръ въ недѣлѣ, въ самый тихій часъ между поѣздами наша миссисъ выскажетъ свои взгляды на заграничные буфеты, собравъ насъ въ уборной.
Для засѣданія уборную красиво декорировали, отодвинули въ уголъ туалетъ и зеркало, на ящикъ поставили кресло для нашей миссисъ и столъ, а на столъ бокалъ съ водой (безъ хереса, понятно); на дворѣ была осень: георгины и штокъ розы богато цвѣли, а потому двѣ ученицы сдѣлали изъ этихъ цвѣтовъ три надписи на стѣнахъ. Первая гласила: "Да не учится Альбіонъ ничему!" Вторая: "Держите публику въ подчиненіи!" Третья: "Наши права!" Все вмѣстѣ имѣло чудный видъ и высота чувствъ соотвѣтствовала великолѣпной внѣшности.
Когда наша миссисъ взошла, на роковую платформу, на ея челѣ лежала печать суровости (нельзя сказать, чтобы это выраженіе вообще рѣдко являлось въ ея чертахъ). Миссъ Уифъ и миссъ Пифъ сѣли у ея ногъ.
Изъ зала обыкновенное зрѣніе могло бы видѣть передъ платформой три кресла, на которыхъ сидѣли воспитанницы; сзади нихъ внимательный наблюдатель могъ бы замѣтить лакея -- меня.
-- Гдѣ?-- сказала наша миссисъ и мрачно оглянулась кругомъ.-- Гдѣ Снифъ?
-- Мнѣ казалось,-- отвѣтила наша миссисъ,-- что его лучше не впускать сюда, онъ такой оселъ.
-- Безъ сомнѣнія, онъ оселъ,-- отвѣтила наша миссисъ.-- Но развѣ не желательно поправить его?
-- О, ничто его не исправитъ!-- сказала миссисъ Снифъ.
-- Однако,-- продолжала наша миссисъ,-- позовите его, Езекіилъ.
Я позвалъ Снифа. Всеобщее недовольство встрѣтило низкаго труса, такъ какъ онъ принесъ съ собою пробочникъ.