-- Въ силу привычки,-- извинялся онъ.
-- Сила! Ради Бога не говорите о силѣ,-- сказала миссисъ Снифъ.-- Сюда! Стой спокойно, прислонись спиной къ стѣнѣ.
Снифъ вѣчно улыбается безъ смысла; теперь онъ тоже улыбнулся той презрѣнной улыбкой, которую обращалъ къ публикѣ, когда это ему удавалось (это ужъ самое худшее, что можно сказалъ о немъ). Снифъ остановился справа отъ двери, прислонивъ затылокъ къ стѣнѣ, точно ожидая, что придетъ кто-нибудь мѣритъ его ростъ для арміи.
-- Я бы не говорила о возмутительныхъ открытіяхъ, о которыхъ сообщу,-- начала наша миссисъ,-- если бы меня не одушевляла надежда на то, что они заставятъ васъ только еще неумолимѣе примѣнять могущество, завоеванное вами въ нашей конституціонной странѣ, только еще болѣе укрѣпятъ вашу приверженность къ конституціонализму и къ девизу, который красуется передо мной (надпись была за нею, но такъ звучало лучше)! "Да не учится Альбіонъ ничему!"
Тутъ воспитанницы въ качествѣ принимавшихъ участіе въ надписи, посмотрѣли на девизъ и закричали:
-- Слушайте, слушайте, слушайте!
Снифъ выразилъ было наклонность присоединиться къ хору, но всѣ нахмурились на него.
-- Низость французовъ,-- продолжала наша миссисъ, выражающаяся въ раболѣпномъ поведеніи за буфетомъ, равняется, если даже не превосходитъ то, что было слышно о низости знаменитаго Бонапарта.
Миссъ Уифъ, миссъ Пифъ и я глубоко вздохнули какъ бы говоря: "Мы такъ и думали". Миссъ Уифъ и миссъ Пифъ, казалось, возмутились тѣмъ, что мой вздохъ продолжался столько же времени, какъ и ихъ, поэтому я вздохнулъ еще разъ, чтобы раздражить ихъ еще больше.
-- Повѣрите ли,-- продолжала наша миссисъ, и ея глаза загорѣлись,-- если я скажу, что, какъ только я поставила мою ногу на этотъ предательскій берегъ...