"Главная забота машиниста -- сохраненіе времени, объ этомъ онъ думаетъ больше всего. Когда я ѣздилъ на брайтонскомъ экспрессѣ, мнѣ всегда казалось, что я скачу на скакунѣ, на минуты. Я не боялся давать ходу, я опасался только опоздать. Мы должны по пріѣздѣ давать отчетъ во времени. Компанія даетъ намъ часы и мы идемъ по нимъ. Передъ тѣмъ, чтобы взойти на локомотивъ, мы заходимъ въ комнату, гдѣ насъ осматриваютъ, чтобы убѣдиться въ нашей трезвости, но намъ ничего не говорятъ, и человѣкъ, немножко подкутившій, можетъ идти спокойно. Я видѣлъ кочегара, который прошелъ черезъ инспекцію и явился на паровозъ пьянымъ, какъ муха; онъ упалъ на уголья и проспалъ всю дорогу. Въ тотъ разъ мнѣ пришлось быть своимъ собственнымъ кочегаромъ. Если вы меня спросите, пьютъ ли машинисты, я вамъ скажу -- порядочно. Наша тяжелая работа вводитъ насъ во искушеніе. Половина вашего тѣла холодна, какъ ледъ, другая горитъ, какъ огонь; вы то мокнете, то высыхаете. Если можно кого-либо извинить за пьянство, то именно машинистовъ. А между тѣмъ я не знаю случая, чтобы машинистъ взошелъ на свою машину въ пьяномъ видѣ. Да и вѣтеръ скоро отрезвилъ бы опьянѣвшаго.
"Мнѣ кажется, машинисты тѣломъ самый здоровый народъ; однако, они недолговѣчны. Мнѣ кажется, причиной тому служитъ холодная пища и толчки. Подъ словомъ холодная пища я подразумѣваю то, что машинистъ никогда не ѣстъ спокойно. Онъ никогда не обѣдаетъ дома. Уѣзжая утромъ, онъ беретъ съ собою кусокъ холоднаго мяса съ хлѣбомъ на обѣдъ и по большей части ему приходится ѣсть въ сараѣ, такъ какъ онъ не можетъ бросить своей машины. Вы можете себѣ представить, какъ качаніе и тряска разбиваютъ человѣка черезъ нѣсколько времени. Страховыя общества не берутъ насъ на обыкновенныхъ условіяхъ. Мы должны считаться лѣсниками или чѣмъ-либо въ этомъ родѣ.
"Жалованье машиниста около восьми шиллинговъ въ день, но, если онъ разсчетливъ относительно угля, да, я хочу сказать, если онъ экономитъ уголь, онъ получаетъ за это процентъ. Нѣкоторые получаютъ отъ пяти до десяти шиллинговъ въ недѣлю такимъ образомъ. Я не особенно жалуюсь на жалованье, но для насъ тяжело платить подать съ заработка. Общество даетъ отчетъ о нашемъ жалованьи и намъ приходится платить. Это же позоръ! "Наша домашняя жизнь? Вы хотите сказать, какъ мы живемъ дома? Мы немного видимся съ нашими семьями. Я ухожу изъ дома въ половинѣ восьмого утра и возвращаюсь не ранѣе половины десятаго вечера, а иногда и позже. Дѣти еще спятъ, когда я ухожу, и уже ложатся спать, когда я возвращаюсь домой. Вотъ мой день: я оставляю Лондонъ въ 8 ч. 45 м., ѣду четыре часа и 30 минутъ, ѣмъ холодную закуску на подножкѣ машины, осматриваю машину, ѣду назадъ, чищу машину, рапортую и иду домой; двѣнадцать часовъ я несу тяжелую и безпокойную работу, не имѣя порядочной пищи. Да, наши жены безпокоятся о насъ; когда мы уѣзжаемъ, мы не знаемъ, вернемся ли мы къ нимъ. Намъ бы слѣдовало, выйдя со станціи, сейчасъ же идти домой къ тѣмъ, кто о насъ думаетъ, кто зависитъ отъ насъ; однако, приходится сознаться, что мы не всегда исполняемъ это; иногда мы раньше идемъ въ трактиръ, да, можетъ быть, вы бы тоже поступили такъ, если бы вамъ приходилось по цѣлымъ днямъ возиться съ машиной. Наши жены придумали особый способъ узнавать, цѣлы ли мы. "Видѣли вы моего Джима?" спрашиваетъ одна изъ женщинъ. "Нѣтъ,-- говоритъ другая,-- но Джэкъ видѣлъ, что онъ вышелъ со станціи полчаса тому назадъ". И вотъ она знаетъ, что ея Джимъ живъ и здоровъ, а также понимаетъ, гдѣ его найти, если онъ ей понадобится. Тяжело бываетъ передавать женѣ товарища грустныя вѣсти о немъ, никто не любитъ этого. Помню, когда Джэкъ Дэвидсъ былъ убитъ, никто изъ насъ не рѣшался пойти къ его бѣдной хозяйкѣ. У нея, у бѣдняжки, было семеро дѣтей и младшій изъ нихъ въ это время лежалъ въ лихорадкѣ. Мы поручили старой миссисъ Берриджъ, матери Тома Берриджа, сказать ей о несчастьи. Какъ только старуха вошла къ ней въ домъ, та поняла, въ чемъ дѣло, и еще не успѣла миссисъ Берриджъ выговорить ни слова, какъ бѣдняжка, словно мертвая, повалилась на полъ. Всю ночь пролежала она такъ и до слѣдующаго утра никто не говорилъ ей, что ея Джэкъ убитъ, -- она сердцемъ почуяла это. Наша жизнь преопасная! А между тѣмъ только разъ я волновался, управляя машиной; мнѣ никогда не приходила мысль о собственной жизни. Объ этомъ думаютъ вначалѣ, но скоро привыкаютъ рисковать. Я тоже никогда не думалъ о пассажирахъ; мысли машиниста никогда не идутъ сзади его машины. Если все на паровозѣ въ порядкѣ, то и относительно вагоновъ все будетъ хорошо, то есть то, что касается машиниста. Но однажды я думалъ о пассажирахъ, въ то утро, когда въ одной изъ каретъ сидѣлъ мой мальчикъ, маленькій Билль, бѣдненькій калѣка. Всѣ мы особенно любили его, потому что онъ былъ боленъ, такъ тихъ и уменъ. Онъ ѣхалъ въ деревню къ теткѣ, которая пригласила его къ себѣ на время. Въ это утро я думалъ о томъ, что въ каретахъ за мной есть жизни, по крайней мѣрѣ, я думалъ о томъ, что одна маленькая жизнь въ моихъ рукахъ. Поѣздъ состоялъ изъ двадцати вагоновъ. Мнѣ казалось, что мой маленькій Билль сидить въ каждомъ изъ нихъ. Моя рука дрожала, когда я пускалъ паръ. Я чувствовалъ, что мое сердце билось подлѣ каждой будки стрѣлочника; когда мы были на разъѣздахъ, холодный потъ выступалъ по всему тѣлу. Въ концѣ первыхъ пятидесяти миль я опоздалъ на одиннадцать минутъ. "Что съ тобой сегодня?-- скалилъ мой кочегаръ.-- Выпилъ ты вчера лишнее, что ли?" -- "Не говори со мной, Фредъ,-- отвѣтилъ я,-- до Петерборо и смотри хорошенько, славный малый". Никогда въ жизни не быль и такъ доволенъ, какъ въ ту минуту, когда я закрылъ паръ, выходя на станцію Петерборо. Тетка маленькаго Билля ждала его; я видѣлъ, какъ она вынула его изъ вагона, и крикнулъ ей, чтобы она принесла его ко мнѣ; я поднялъ его на машину и поцѣловалъ его, я думаю разъ съ двадцать, превративъ его въ такую смѣсь сала и угольной пыли, какой вы навѣрное никогда не видывали.
"Остальное путешествіе прошло какъ слѣдуетъ и я думаю, сэръ, что пассажиры очутились въ большей безопасности съ тѣхъ поръ, какъ маленькій Билль вышелъ изъ поѣзда. Не хорошо, если машинистъ знаетъ слишкомъ много или чувствуетъ слишкомъ много".
Боковая линія No 3.
Домъ Общества.
-- Въ цѣломъ домѣ, сэръ, нѣтъ ни одного зеркала! Такая ужъ странная фантазіи у моего хозяина. Ни въ одной комнатѣ нѣтъ зеркала.
Желѣзнодорожная компанія купила это темное и мрачное строеніе, чтобы увеличить товарную станцію. Деньги за домъ отослали въ учрежденіе, которое въ просторѣчіи обыкновенно зовется: "судомъ вознагражденія", и потому домъ назвали "домъ вознагражденія". Строеніе перешло во владѣніе общества, жилецъ продолжалъ пользоваться имъ въ ожиданіи начала перестроекъ. Я обратилъ вниманіе на этотъ домъ, такъ какъ онъ стоялъ прямо противъ сложенныхъ бревенъ, на которыя я, бывало, садился отдохнуть.
Это было четырехугольное холодное, сѣрое строеніе, сдѣланное изъ грубо отесаннаго камня, съ крышей, покрытой тонкими плитами того же матеріала. Оконъ было немного и они казались слишкомъ малы относительно размѣра строенія. Съ большой сѣрой боковой стѣны смотрѣло только четыре окна. Въ серединѣ дома виднѣлась дверь съ двумя окнами по ея сторонамъ; еще два окна были въ единственномъ верхнемъ этажѣ. Ставни обыкновенно стояли запертыми; когда и дверь тоже затворялась, то можно было подумать, что въ мрачномъ строеніи нѣтъ ни души живой.
Однако, дверь не всегда стояла запертой, иногда ее отпирали изнутри; раздавался визгъ засововъ и цѣпей, изъ дома выходилъ человѣкъ и останавливался на порогѣ, вдыхая воздухъ; можно было бы подумать, что ему рѣдко удается пользоваться этимъ элементомъ. На видъ онъ былъ бодрымъ, крѣпко сложеннымъ старикомъ, лѣтъ около шестидесяти; онъ носилъ короткіе волосы и длинную косматую бороду, глаза его свѣтились общительностью. Я его всегда видѣлъ въ широкомъ зеленовато-коричневомъ камзолѣ, сшитомъ изъ сукна, въ свѣтломъ жилетѣ, свѣтлыхъ же панталонахъ и съ брызжжами на рубашкѣ; это украшеніе не особенно-то гармонировало съ бородой, постоянно зацѣплявшейся за нихъ. Почтенный человѣкъ, постоявъ на порогѣ и подышавъ воздухомъ, обыкновенно полу-механически взглянувъ на одно изъ верхнихъ оконъ, переходилъ къ бревнамъ и прислонялся къ оградѣ, шедшей вдоль желѣзнодорожнаго пути. Старикъ смотрѣлъ на линію (она проходила передъ самымъ домомъ) съ видомъ человѣка, наложившаго на себя неизмѣнную обязанность, которая, однако, не можетъ принести никакого результата. Вслѣдъ затѣмъ онъ снова переходилъ дорогу, обертывался на порогѣ и, послѣдній разъ вдохнувъ свѣжій воздухъ, исчезалъ въ домѣ, задвигалъ засовы, запиралъ цѣпи, точно не было вѣроятія, чтобы дверь снова отворилась раньше, нежели черезъ недѣлю. Однако, не проходило и получаса, какъ старикъ уже снова стоялъ на порогѣ, вдыхая воздухъ и смотря по прежнему направленію.