Онъ снова замолчалъ; потомъ, повидимому, сдѣлавъ усиліе, началъ рѣшительно.
-- Я нѣжно любилъ мою жену. Да, я любилъ ее. Звали ее Люси, она была англичанка. Тотчасъ послѣ свадьбы мы съ нею уѣхали въ Италію. Она любила эту страну, а мнѣ нравилось все, что нравилось ей. Она любила рисовать акварелью, я досталъ для нея учителя; не скажу вамъ его имени. Мы всегда звали его "учитель". Это былъ вкрадчивый, фальшивый человѣкъ; прикрываясь своей профессіей, онъ пользовался всѣмъ, чѣмъ только могъ. Учитель научилъ мою жену любить его, любить его! Я задыхаюсь, я не буду подробно разсказывать о томъ, какъ я узналъ все. Мы ѣздили на художественную экскурсію. Тогда я обезумѣлъ отъ ярости... У моей жены была служанка, которая тоже любила этого человѣка, учителя. Онъ дурно обходился съ нею, бросилъ ее; она все сказала мнѣ. Дѣвушка играла роль посредницы, носила письма. Когда она сказала мнѣ все, была ночь. Мы находились въ уединенномъ итальянскомъ городкѣ въ горахъ. "Онъ въ своей комнатѣ,-- сказала дѣвушка,-- и пишетъ ей". Бѣшенство охватило меня. По натурѣ я мстителенъ, замѣтьте это; услыхавъ ея слова, я просто жаждалъ мести. Путешествуя по пустынной странѣ, я всегда возилъ съ собою оружіе, и когда служанка сказала мнѣ: "Онъ пишетъ вашей женѣ", я взялъ пистолеты, точно повинуясь инстинкту; потомъ меня немного успокоивала мысль о томъ, что я взялъ ихъ оба. Можетъ быть, въ ту минуту у меня было честное намѣреніе относительно его, можетъ быть, я думалъ, что мы будемъ съ нимъ драться. Право, не знаю, что я думалъ. Слова этой женщины: "Онъ сидитъ въ своей комнатѣ и пишетъ ей", звенѣли въ моихъ ушахъ.
Больной остановился, чтобы перевести дыханіе. Казалось, протянулся цѣлый часъ въ молчаніи, между тѣмъ прошло не болѣе двухъ минутъ.
"Я прокрался въ его комнату и этого никто не замѣтилъ. Его занятіе всецѣло поглощало его. Онъ сидѣлъ за единственнымъ столомъ, бывшимъ въ комнатѣ, и писалъ въ дорожномъ бюварѣ; всего одна свѣча свѣтила ему. Бюваръ лежалъ на простомъ грубомъ туалетѣ и передъ нимъ, прямо передъ нимъ стояло... стояло зеркало.
"Я проскользнулъ за его стулъ; онъ сидѣлъ и писалъ при свѣтѣ свѣчи. Я заглянулъ черезъ его плечо и прочелъ: "Дорогая Люси, моя любовь, моя прелесть". Прочитавъ эти слова, я потянулъ за собачку пистолета, бывшаго у меня въ рукѣ, и убилъ его... но передъ смертью онъ еще разъ поднялъ глаза не на меня, а на мое отраженіе въ зеркалѣ, и его лицо... то лицо съ тѣхъ поръ всегда... всегда отражается въ стеклѣ, а мое... мое лицо... пропало"
Онъ въ изнеможеніи откинулся назадъ. Мы всѣ стѣснились подлѣ него, думая, что онъ умеръ, потому что онъ лежалъ тихо, безъ движенія.
Но онъ еще не умеръ. Онъ пришелъ въ себя подъ вліяніемъ оживляющихъ средствъ и попытался снова неясно заговорить; время отъ времени онъ шепталъ слова; мы иногда не могли ничего разслышать, однако, поняли, что итальянскій судъ судилъ его и нашелъ виновнымъ, но въ виду смягчающихъ обстоятельствъ заключилъ въ тюрьму (какъ мы поняли) на два года. Что онъ сказалъ о своей женѣ, мы не разобрали, хотя поняли, что она еще жива. Онъ прошепталъ доктору, что въ завѣщаніи часть состоянія отказана ей.
Стрэнджъ заснулъ и проспалъ больше часа, потомъ проснулся опять такъ же внезапно, какъ въ ту минуту, когда мы вошли въ комнату, и безпокойно оглянулся во всѣ стороны; наконецъ, замѣтивъ зеркало, сказалъ: "Дайте мнѣ его". Онъ говорилъ поспѣшно, но я замѣтилъ, что, когда онъ увидалъ зеркало, то не дрожалъ. Старый Мазей держалъ зеркало въ рукѣ и плакалъ, какъ ребенокъ. Докторъ Гарденъ выступилъ впередъ, остановился между старикомъ и его хозяиномъ и взялъ руку бѣднаго Стрэнджа.
-- Благоразумно ли это?-- спросилъ Гарденъ.-- Хорошо ли оживлять ужасъ всей вашей жизни теперь, когда она подходитъ къ концу? Наказаніе за ваше преступленіе,-- торжественно прибавилъ онъ,-- было ужасно. Будемъ же надѣяться, что Господь по своему милосердію прекратилъ вашу кару.
Умирающій послѣднимъ большимъ усиліемъ поднялся и посмотрѣлъ на доктора; никто изъ насъ никогда не видалъ такого выраженія на человѣческомъ лицѣ.