-- Я надѣюсь,-- сказалъ онъ слабымъ голосомъ,-- но не мѣшайте мнѣ! Если теперь, взглянувъ въ зеркало, я увижу мое лицо, то буду еще сильнѣе надѣяться, такъ какъ приму это за знаменіе.
Докторъ не возражалъ, старикъ приблизился и, остановившись надъ своимъ хозяиномъ, поднесъ зеркало къ его лицу. Мы стояли кругомъ, не смѣя дохнуть. Черты умирающаго освѣтились такимъ восторгомъ, что въ васъ больше не могло остаться сомнѣнія относительно того, что лицо, видѣвшееся ему такъ долго, пропало въ послѣднюю минуту его жизни.
Боковая линія 4.
Почтовый вагонъ.
Много лѣтъ тому назадъ, раньше, чѣмъ составили проектъ проведенія этой линіи, я служилъ чиновникомъ въ подвижномъ отдѣленіи почты, между Лондономъ и городомъ одного изъ среднихъ графствъ. Этотъ городокъ мы назовемъ Фэзели.
Я въ Фэзели садился въ вагонъ почтоваго поѣзда, отходившаго въ четверть девятаго вечера и приходившаго въ Лондонъ около полуночи; въ половинѣ одиннадцатаго на слѣдующее утро выѣзжалъ я назадъ. Слѣдующую ночь я проводилъ въ Фэзели, а другой чиновникъ совершалъ такое же путешествіе. Такимъ образомъ одну ночь изъ двухъ я проводилъ въ вагонѣ желѣзной дороги. Сперва я немножко страдалъ отъ поспѣшности, съ которой приходилось работать, отъ безпокойства: меня смущало, что было нужно заниматься въ то время, какъ поѣздъ гремѣлъ, пролетая по мостамъ или подъ туннелями, идя ходомъ, считавшимся въ то время удивительно быстрымъ и опаснымъ; но вскорѣ мои руки и глаза привыкли къ тряскѣ вагона и я сталъ исполнять свою обязанность такъ же скоро и непринужденно, какъ въ городской почтовой конторѣ, въ которой учился и изъ которой поступилъ на эту должность, благодаря вліянію начальника почтоваго округа, мистера Гентингдона; мое занятіе скоро превратилось для меня въ монотонную рутину; для младшаго чиновника, бывшаго моимъ единственымъ помощникомъ -- тоже. Въ то время у почтоваго вѣдомства было меньше работы, чѣмъ теперь. Нашъ путь лежалъ черезъ земледѣльческую полосу страны, усѣянную множествомъ маленькихъ городковъ. Они доставляли всего двѣ или три сумки. Одна предназначалась для Лондона, другая для главнаго города графства, третью вскрывали мы и разсылали письма и посылки по ихъ разнообразнымъ адресамъ. Во многихъ изъ маленькихъ почтовыхъ конторъ служили женщины, какъ и до сихъ поръ. Это все были дочери или родственницы почтмейстеровъ; на нихъ лежали главныя обязанности и ихъ имена чаще всего виднѣлись на квитанціяхъ при сумкахъ. Я былъ молодъ и тогда меня нѣсколько больше, чѣмъ теперь, занимали женскіе почерки. Особенно интересовала меня одна семья. Я никогда не видалъ никого изъ ея членовъ, но мнѣ казалось, что ихъ имена, написанныя красиво и четко, набрасывались на бумагу руками образованныхъ женщинъ; почерки членовъ этой семьи не походили на жалкія каракули, виднѣвшіяся на другихъ квитанціяхъ. Однажды, наканунѣ новаго года, я привязалъ къ связкѣ писемъ, которыя предназначались для ихъ конторы, кусочекъ бумажки со словами: "Счастливаго новаго года вамъ всѣмъ". На слѣдующій вечеръ я получилъ отвѣтъ, подписанный, какъ я полагалъ, тремя сестрами Клифтонъ. Съ этого дня время отъ времени мы обмѣнивались короткими записками; мнѣ казалось, будто я знакомъ, даже друженъ съ этими дѣвушками, хотя мнѣ никогда не случалось видѣть никого изъ моихъ троихъ прелестныхъ незнакомыхъ друзей.
Въ концѣ октября слѣдующаго года я узналъ, что тогдашній премьеръ пріѣхалъ погостить къ одному изъ своихъ друзей, имѣніе котораго было вблизи маленькой деревушки, расположенной невдалекѣ отъ нашей желѣзнодорожной линіи. Ящикъ премьера, конечно, содержавшій всѣ его письма и бумаги, пересылался отъ него къ статсъ-секретарю и обратно; по обыкновенію, имъ завѣдывало почтовое вѣдомство; какъ разъ въ то время континентъ находился въ болѣе, чѣмъ критическомъ положеніи; всѣ думали о насъ, думали, что мы наканунѣ европейской войны. Ходили слухи, что министерство выйдетъ въ отставку. Вслѣдствіе этого, меня болѣе чѣмъ занималъ почтовый ящикъ министра. По величинѣ и по формѣ онъ очень напоминалъ старинные рабочіе ящики, которые употребляли женщины до тѣхъ поръ, пока не вошло въ моду полированное или рѣзное дерево. Какъ и рабочіе ящики, ящикъ министра былъ покрытъ краснымъ сафьяномъ и снабженъ ключемъ и замкомъ. Когда ящичекъ попалъ ко мнѣ въ руки въ первый разъ, я, конечно, особенно внимательно разсмотрѣлъ его. На одномъ изъ угловъ крышки я замѣтилъ странный, слегка нацарапанный, повидимому, острымъ кончикомъ стального пера, рисунокъ; вѣроятно, его сдѣлала рука человѣка, когда умъ его былъ озабоченъ, такъ какъ именно въ подобномъ настроеніи мы часто проводимъ странныя линіи или чертимъ каррикатурныя лица на первомъ попавшемся подъ руку клочкѣ бумаги. Рисунокъ изображалъ старый революціонный девизъ: сердце, пронженное кинжаломъ. Я долго раздумывалъ о томъ, самъ ли министръ или одинъ изъ его секретарей нацарапалъ на сафьянѣ сердце. Ящикъ министра ѣздилъ дней десять то взадъ, то впередъ. Въ деревнѣ не скоплялось цѣлой сумки писемъ, идущихъ въ Лондонъ, такъ какъ главнымъ образомъ велъ корреспонденцію помѣщичій домъ; поэтому ящикъ министра и почтовая сумка изъ этого дома подавались намъ прямо въ почтовый вагонъ. Изъ уваженія къ присутствію премьера въ сосѣдствѣ, поѣздъ, прежде только замедлявшій ходъ, теперь совершенно останавливался, чтобы довѣренный, посланный министра, могъ передавать важный ящикъ прямо мнѣ въ руки для полной его безопасности.
Мнѣ все казалось, что кто-то слѣдитъ за ящикомъ, провожая его до Лондона, такъ какъ три или четыре раза въ вокзалѣ на Эйстонскверской станціи я встрѣчался съ какимъ-то господиномъ, похожимъ на иностранца. Онъ обыкновенно стоялъ у двери вагона, ближайшаго къ почтовому, и смотрѣлъ на тяжелые ящики съ письмами, которые выносили изъ моего вагона, подъ присмотромъ чиновниковъ главнаго почтамта. Хотя эта ненужная предосторожность удивляла и нѣсколько раздражала меня, я не обращалъ особенно много вниманія на незнакомца; замѣтилъ только, что у него было не англійское, смуглое лицо и что онъ всегда стоялъ, отворотившись отъ лампы. Только эти два обстоятельства и примѣтилъ я; вскорѣ ящикъ министра сталъ меня интересовать не болѣе другихъ, находившихся въ моемъ вѣдѣніи. Прошло нѣсколько времени; мои занятія стали мнѣ казаться еще скучнѣе и однообразнѣе; я уже подумывалъ, не завести ли переписку съ моими незнакомыми друзьями, съ семьей Клифтонъ. Я какъ разъ размышлялъ объ этомъ, когда поѣздъ остановился на станціи, бывшей въ милѣ отъ города, въ которомъ они жили, и къ нашему вагону подошелъ почтальонъ, суровый, дѣловитый малый (это виднѣлось въ каждой линіи его лица); онъ положилъ въ вагонъ почтовыя сумки, а мнѣ подалъ оффиціальный пакетъ на мое имя. На немъ виднѣлся штемпель: "Учрежденіе ея величества"; его запечатывала оффиціальная печать. Въ сложенной бумагѣ (тоже сложенной оффиціально) я прочелъ слѣдующій приказъ:
"Мистеру Уилькоксу предписывается дозволить подательницѣ сего, дочери итонскаго почтмейстера, посмотрѣть на дѣлопроизводство въ почтовомъ вагонѣ въ время хода поѣзда въ Лондонъ".
Я отлично увидѣлъ, чья рука писала это предписаніе, такъ какъ узналъ почеркъ одного изъ чиновниковъ, служившихъ при надзирателѣ округа. Бумага была скрѣплена подписью Гентингдона. Подательница предписанія сама появилась въ двери. Машина захрапѣла, очевидно, поѣздъ долженъ былъ тронуться, я протянулъ руку; молодая женская фигура легко и ловко вскочила въ вагонъ; мы отправились въ нашъ путь.