-- Мнѣ непріятно, что вы пойдете однѣ,-- повторилъ я.
-- Я знаю дорогу,-- сказала она тѣмъ же поспѣшнымъ тономъ,-- знаю отлично, благодарю васъ. И кромѣ того, это такъ близко. До свиданья.
Она легко выскочила изъ вагона. Поѣздъ въ ту же минуту двинулся впередъ. Можете себѣ представить, какъ усердно занялись мы теперь своимъ дѣломъ. Черезъ пять минутъ поѣздъ долженъ былъ остановиться на Эйстонской станціи, а у насъ дѣла оставалось минутъ на пятнадцать. Несмотря на то удовольствіе, которое мнѣ доставилъ мистеръ Гентингдонъ, я проклиналъ его и то, что онъ на этотъ разъ отступилъ отъ обыкновенныхъ правилъ. Насильно отогнавъ мысль о миссъ Клифтонъ, я рѣшительно засѣлъ за работу, собралъ заказныя письма въ Лондонъ, связалъ ихъ въ связку, приложилъ къ нимъ квитанцію и потомъ прошелъ къ углу конторки, чтобы взять ящикъ министра. Вы уже поняли, какое проклятіе обрушилось на меня! Ящика премьера не было тамъ. Сперва я ничуть не огорчился и только смотрѣлъ кругомъ конторки на полу, подъ сумками, въ ящикахъ, всюду, куда онъ могъ упасть или куда его могли переставить. Мы пріѣхали къ Уистенъ-скверу, а я все еще искалъ его, съ каждой минутой теряя спокойствіе. Томъ Морвиль помогалъ мнѣ. Онъ ощупывалъ каждую запечатанную связку писемъ. Однако, ящикъ премьера былъ не такой маленькой вещицей, которая могла бы завалиться. Въ немъ было около двѣнадцати дюймовъ въ длину и онъ былъ широкій и глубокій. Никогда въ жизни я не былъ ближе къ обмороку, нежели въ эту минуту.
-- Не могла миссъ Клифтонъ унести его?-- спросилъ Томъ Морвиль.
-- Нѣтъ,-- отвѣтилъ я съ негодованіемъ, но задумчиво.-- Она не могла унести такую громоздкую вещь такъ, чтобы мы этого не видѣли. Ящикъ не помѣстился бы ни въ одинъ изъ нашихъ кармановъ, Томъ, а на ней была узкая кофточка, въ которой она не могла бы ничего скрыть.
-- Нѣтъ, не она унесла,-- согласился Томъ и прибавилъ:-- Значитъ, ящикъ гдѣ-нибудь здѣсь.
Мы снова стали искать его, но безуспѣшно. Намъ оставалось только молча смотрѣть другъ на друга. У насъ не было времени предаваться тупому отчаянію, потому что вагонъ осаждали почтальоны изъ Сантъ-Мартинъ, ждавшіе нашихъ указаній. Окаменѣвъ отъ ужаса, мы исполнили нашу обязанность, роздали почту, потомъ снова взглянули другъ на друга съ блѣдными лицами, потерявъ отъ отчаянія всѣ пять чувствъ. Наши прежнія неудачи, и упущенія (а у насъ, конечно, они были) блѣднѣли передъ тѣмъ, что случилось. Я случайно взглянулъ на приказъ Гентингдона, лежавшій среди разбросанныхъ по полу обрывковъ бумаги, заботливо сложилъ его и спряталъ въ карманъ вмѣстѣ съ конвертомъ.
-- Намъ нельзя дольше оставаться тутъ,-- сказалъ Томъ. И правда, желѣзнодорожные служители смотрѣли на насъ самымъ испытующимъ образомъ. Мы рѣдко такъ запаздывали въ пустомъ вагонѣ.
-- Нельзя,-- подтвердилъ я, и внезапно лучъ сознанія сверкнулъ въ моемъ отупѣломъ отъ ужаса мозгу.-- Нѣтъ, мы должны отправиться къ начальству и чистосердечно разсказать обо всемъ. Это не частное дѣло, Томъ!
Мы еще разъ съ прежнимъ неуспѣхомъ обыскали вагонъ, потомъ прикликали кэбъ и поѣхали какъ можно скорѣе въ главный почтамтъ. Секретаря не было тамъ, какъ и слѣдовало ожидать, но мы достали его адресъ; онъ жилъ въ одномъ изъ предмѣстій, миляхъ въ пяти отъ Сити. Мы никому не сказали о постигшемъ насъ несчастіи, такъ какъ мнѣ казалось, что чѣмъ меньше людей будетъ знать о пропажѣ, тѣмъ лучше. И я былъ правъ.