Такъ какъ туманъ явился главной причиной этого роскошнаго обѣда, то этотъ-же туманъ былъ и его главнымъ соусомъ. Слышать, какъ за дверью чихали и сморкались на улицѣ клерки, какъ они отбивали себѣ тамъ ноги,-- это было такое благополучіе, которому могъ-бы позавидовать и докторъ Китченеръ. Кричать порхающему лакею, чтобы онъ закрывалъ дверь еще ранѣе того, чѣмъ онъ успѣлъ ее открыть, было пріятнѣе, чѣмъ вдыхать благовонія духовъ Гарвея. Тутъ кстати будетъ, между прочимъ, замѣтить, что ноги этого лакея до такой степени приспособились къ дверямъ, что онѣ какъ бы предчувствовали ихъ. Такъ, когда онъ входилъ въ комнату, одна изъ его ногъ какъ-бы предупреждала объ этомъ, появляясь на нѣсколько секундъ раньше ея обладателя, а когда онъ оставилъ комнату, то нога его на нѣсколько секундъ запаздывала, точно макбетовская нога, идущая на убійство Дункана.

Послѣ обѣда хозяинъ спустился въ свой погребъ и досталъ изъ него нѣсколько бутылокъ съ золотистыми, пурпурно-красными и другими напитками, которые задолго до этого были приготовлены въ такихъ странахъ, гдѣ нѣтъ тумановъ, и которые давно уже лежали въ погребѣ. Эти игристыя и крѣпкія вина, точно обрадовавшись свободѣ, сами помогали штопору откупорить ихъ, выбивая пробки (точно заключенные, старающіеся разорвать свои цѣпи), и весело пѣнились и шипѣли. Если П. Д. Т. пилъ такія вина,-- все равно въ 1747 году, или въ другой годъ той эпохи,-- то, конечно П. Д. Т. былъ счастливый малый.

Наружно мистеръ Груджіусъ не проявлялъ никакихъ признаковъ дѣйствія на него вина. Вмѣсто того, чтобы пить его, онъ просто выливалъ его въ свой желудокъ, и при этомъ лицо его нисколько не мѣнялось: не становилось ни темнѣе, ни свѣжѣе. Точно также оставались неизмѣнными и его манеры. Весь деревянный и неподвижный, какъ всегда, онъ и пилъ какъ-то бездушно, и смотрѣлъ бездушно. Однако, глаза его все-же наблюдали за Эдвиномъ, и, когда, по окончаніи обѣда, онъ усадилъ Эдвина на угловое кресло противъ камина, а самъ усѣлся около огня на другое, онъ, проведя рукой по головѣ и лицу, даже съ нѣкоторымъ выраженіемъ посмотрѣлъ сквозь пальцы на своего гостя.

-- Базардъ!-- вдругъ обратился мистеръ Груджіусъ къ своему клерку.

-- Слушаю васъ, сэръ,-- отвѣтилъ Базардъ, который мрачно и все время молча пилъ.

-- Пью за ваше здоровье, Базардъ. Мистеръ Эдвинъ, выпейте за успѣхъ Базарда!

-- За успѣхъ мистера Базарда!-- воскликнулъ Эдвинъ, стараясь придать своему голосу ноту энтузіазма, но подумавъ при этомъ про себя: "За какой успѣхъ? Не понимаю!"

-- И пусть,-- продолжалъ мистеръ Груджіусъ -- я не умѣю выражать своихъ мыслей,-- пусть я лишенъ всякой способности краснорѣчія, пусть у меня нѣтъ никакого воображенія, которое было-бы здѣсь умѣстно, но я все-таки, скажу: да минуютъ его шипы заботы! Впрочемъ, я не знаю, какъ сказать.

Мистеръ Базардъ, смотрѣвшій при этомъ мрачно въ калинъ, провелъ рукой по своимъ взъерошеннымъ локонамъ, точно въ нихъ были шипы заботъ; затѣмъ пошарилъ по своему жилету, какъ будто и тамъ могли быть шипы; наконецъ, опустилъ руки въ карманы, точно ища шипы и въ нихъ. Во время всѣхъ этихъ движеній, за нимъ все время слѣдилъ глазами Эдвинъ, какъ будто ожидая, что вотъ-вотъ шипы покажутся наружу. Этого, впрочемъ, не случилось, а все дѣло ограничилось тѣмъ, что Базардъ сказалъ:

-- Я слышу, сэръ, и благодарю васъ.