-- Теперь я выпью за здоровье моей опекаемой,-- сказалъ мистеръ Груджіусъ, поднимая одной рукой стаканъ, а другой, прикрывая ротъ и шепотомъ обращаясь къ Эдвину: -- "Я пилъ раньше за Базарда, такъ какъ иначе онъ могъ бы обидѣться".
Это было сказано съ таинственнымъ подмигиваніемъ, на которое счелъ своимъ долгомъ отвѣтить и Эдвинъ, хотя онъ и не понялъ, почему нужно было подмигивать, разъ мистеръ Груджіусъ прикрывался рукой.
-- А теперь,-- сказалъ мистеръ Груджіусъ послѣ этого отступленія, поднимаю бокалъ за прелестную и обворожительную миссъ Розу. Базардъ, за здоровье прелестной миссъ Розы!
-- Слышу и пью!-- отвѣтилъ Базардъ.
-- И я также!-- сказалъ Эдвинъ.
-- Да благословитъ меня Богъ!-- воскликнулъ мистеръ Груджіусъ, прерывая наступившее вслѣдъ за тѣмъ обычное молчаніе (хотя трудно объяснить, почему такой обычай не подвергся измѣненію при нашей страсти реформировать самыя мелкія спеціальныя установленія).-- Хотя я и удивительно неловкій и неуклюжій человѣкъ, но мнѣ кажется (если я могу употребить слово "воображеніе"), что я могу сегодня вообразить и нарисовать состояніе души влюбленнаго.
-- Мы слушаемъ, сэръ. Рисуйте.
-- Мистеръ Эдвинъ будетъ любезенъ поправить меня, если я ошибусь,-- прибавилъ мистеръ Груджіусъ,-- и придастъ моей картинѣ нѣсколько жизненныхъ штриховъ. Долженъ сказать, что картина моя будетъ во многомъ ошибочна и не жизненна, такъ какъ я родился шипомъ и не знаю ни нѣжныхъ чувствъ, ни того, что переживаютъ любя. Итакъ, я рѣшаюсь сказать, что душа влюбленнаго всецѣло поглощена предметомъ его любви. Рѣшаюсь сказать, что ея имя ему дорого, какъ драгоцѣнность; онъ почитаетъ это имя, какъ святыню и произноситъ и слышитъ его съ трепетомъ. И если онъ имѣетъ для нея уменьшительное имя, то оно предназначается имъ только ей, а никакъ не произносится во всеуслышанье. Разглашать такое имя, предназначенное только для объясненій съ ней, есть нарушеніе ея тайны; это недостойно влюбленнаго, это непозволительная вольность, доказательство холодности и недостатка чувства.
Удивительно странное впечатлѣніе производилъ въ этотъ моментъ мистеръ Груджіусъ. Онъ сидѣлъ гордый и прямой, держалъ обѣ руки на колѣняхъ и говорилъ свою рѣчь ровнымъ, непрерывающимся голосомъ, точно ученикъ, отвѣчавшій затверженный урокъ по катехизису. Ни волненія, ни вдохновенія не замѣтно было на его лицѣ. Единственное, что намекало на нѣкоторое необычное состояніе мистера Груджіуса, это его носъ, кончикъ котораго во время его рѣчи слегка колебался.
-- Моя картина,-- продолжалъ мистеръ Груджіусъ,-- изображаетъ (съ поправками вашими, мистеръ Эдвинъ) истинно-влюбленнаго, всегда стремящимся бытъ вмѣстѣ съ предметомъ его страсти, равнодушнымъ къ другому обществу и всегда думающимъ только о ней. Еслибы я сказалъ, что онъ жаждетъ своей возлюбленной, какъ птица гнѣзда, я былъ-бы осломъ, потому что это значило-бы претендовать на поэзію, къ чему я совершенно не способенъ, такъ какъ всегда находился отъ нея за десять тысячъ миль. Кромѣ того я совершенно не знакомъ съ привычками птицъ, за исключеніемъ воробьевъ Стэпль-Инна, которые вьютъ себѣ гнѣзда въ водосточныхъ и домовыхъ трубахъ, совершенно не приспособленныхъ къ ихъ природѣ. Поэтому, я прошу понять меня, избѣгая сравненія моего съ птичьими гнѣздами. Но моя картина должна изобразить влюбленнаго совершенно неспособнымъ жить безъ его возлюбленной; когда онъ вмѣстѣ съ ней, онъ живетъ двойной жизнью; когда онъ одинъ, то живетъ лишь половинной жизнью. И если я не умѣю выразить яснѣе свою мысль, то только потому, что я не обладаю способностью рѣчи. Я не умѣю выразить того, что думаю, или, можетъ быть, не имѣю мыслей, а потому и выражать тѣ нечего. Впрочемъ, въ данномъ случаѣ, по моему глубокому убѣжденію, это не такъ.