-- Небо запрещаетъ изъ за желанія очистить одного, возводить обвиненіе на другого,-- сказалъ мистеръ Криспаркдь.-- Я не обвиняю никого!
-- Недурно!-- прорычалъ мистеръ Хонитундеръ, съ чувствомъ омерзенія, такъ какъ не въ принципахъ филантропическаго братства былъ подобный взглядъ.-- Впрочемъ, сэръ, вы человѣкъ въ данномъ случаѣ, надо сказать, заинтересованный.
-- Какъ заинтересованный?-- удивился мистеръ Криспаркль, самымъ добродушнымъ образомъ улыбаясь при этомъ.
-- Вы получали плату за вашего ученика и это могло повліять на ваше убѣжденіе,-- грубо замѣтилъ мистеръ Хонитундеръ.
-- И, значитъ, я могу, пожалуй, желать и впредь удержать за собой этотъ доходъ?-- смѣясь спросилъ мистеръ Криспаркль.-- Вы имѣли это въ виду?
-- Да, сэръ,-- огрызнулся профессіональный филантропъ, вставая и демонстративно засовыя руки въ карманы своихъ широкихъ брюкъ,-- да, сэръ. Я не примѣриваю никому воровской шапки. Если-же вы сами напрашиваетесь на это, то извольте, примѣрьте ее. Но я тутъ ни при чемъ.
Мистеръ Криспаркдь взглянулъ на него съ справедливымъ негодованіемъ, и затѣмъ сказалъ:
-- Мистеръ Хонитундеръ, я надѣялся, идя сюда, что мнѣ не придется быть свидѣтелемъ того, какъ вы позволяете себѣ, подъ видомъ благородныхъ побужденій, касаться грязными руками подробностей чужой частной жизни. Но вы дали мнѣ такой богатый матеріалъ въ этомъ отношеніи, что я былъ бы достоинъ прикосновенія къ этой грязи, еслибы смолчалъ. Ваши пріемы отвратительны!
-- Они не по вкусу вамъ, я полагаю, сэръ.
-- Они,-- повторилъ мистеръ Криспаркль, не измѣняя своего тона,-- отвратительны. Они насилуютъ одинаково и чувство справедливости, которое должно быть въ христіанинѣ, и чувство порядочности, которое должно быть въ каждомъ джентльменѣ. Вы приписываете величайшее преступленіе человѣку, котораго я, зная всѣ обстоятельства дѣла, считаю совершенно невиннымъ. И, такъ какъ я расхожусь съ вами въ этомъ главнѣйшемъ пунктѣ, то вы отстаиваете свое мнѣніе... И какъ-же, какимъ способомъ? Вы обращаете обвиненіе противъ меня, вы приписываете мнѣ не только пособничество преступленію, но и считаете меня укрывателемъ преступника! Точно также въ другой разъ, сдѣлавъ изъ меня своего фантастическаго противника, вы усѣлись верхомъ на какой-то нелѣпый принципъ и, прибѣгнувъ къ вашему всегдашнему пріему заявили мнѣ, что я ничему не вѣрю, что у меня нѣтъ вѣры въ Бога, потому что я не хотѣлъ поклониться тому фальшивому Богу, котораго вы сочинили. Точно также въ слѣдующій разъ, когда мы видѣлись, вы сдѣлали великое открытіе, что война бѣдствіе, и предлагали уничтожить ее при помощи разныхъ нелѣпыхъ оффиціальныхъ постановленій. Конечно, я не могъ довѣриться вашему средству, и тогда вы снова прибѣгли къ вашему излюбленному пріему и сдѣлали изъ меня врага человѣческаго рода, сторонника войны, жаждущаго крови ближнихъ? Наконецъ, въ третій разъ вы объявили, что нужно наказывать трезвыхъ за пьяныхъ. И когда я сталъ доказывать, что нужно заботиться о трезвыхъ, вы немедленно, съ большой оффиціальной торжественнстью заявили, что я хочу превратить людей, созданнымъ по образу и подобію Божію, въ свиней и дикихъ звѣрей. Конечно, во всѣхъ этихъ случаяхъ и вы сами, и ваши помощники и сторонники, всѣ эти ваши профессора филантропіи всѣхъ степеней, также понимаете всѣ эти вопросы, какъ какіе-нибудь малайцы. Приписывая обыкновенно, съ невѣроятнымъ легкомысліемъ, всѣмъ вашимъ противникамъ самые низменные мотивы (позвольте мнѣ обратить ваше вниманіе на то, что вы мнѣ сейчасъ сказали и за что вы должны были бы краснѣть), съ такимъ же легкомысліемъ вы ссылаетесь на примѣры, которые такъ же однобоки, какъ въ сложномъ балансѣ дебитъ безъ кредита или кредитъ безъ дебита. Вотъ почему, мистеръ Хонитундеръ, я считаю ваши принципы и вашу филантропическую дѣятельность скверной школой и сквернымъ примѣромъ въ общественной жизни. Но, когда вы со своими принципами залѣзаете въ область частной жизни, то это становится невыносимой мерзостью.