-- Никогда? Вы не могли бы сдѣлать больше, даже еслибы и любили моего дорогого мальчика.
-- Я и любила его!-- воскликнула Роза съ злобной нотой въ голосѣ.
-- Да, любили, но не совсѣмъ такъ, какъ слѣдовало-бы любить его. Не такъ, какъ этого ожидали. Къ сожалѣнію, мой бѣдный мальчикъ былъ черезчуръ самоувѣренъ и самонадѣянъ (я не хочу дѣлать сравненія между нимъ и вами), чтобы любить васъ самому, какъ это слѣдовало бы и какъ любилъ бы васъ на его мѣстѣ всякій другой!
Она продолжала сидѣть такъ-же неподвижно, какъ и раньше, но при послѣднихъ словахъ замѣтно вздрогнула.
-- Значитъ, ваше сообщеніе о прекращеніи занятій музыкой было политичнымъ отказомъ мнѣ?-- продолжалъ онъ.
-- Да,-- сказала Роза съ неожиданной рѣшимостью.-- Политичность всецѣло принадлежитъ моему опекуну, а не мнѣ. Я сказала ему только, что бросаю музыку совсѣмъ и что рѣшеніе мое въ этомъ отношеніи неизмѣнно.
-- И ваше рѣшеніе продолжаетъ оставаться такимъ же и теперь?
-- Да, сэръ. И прошу васъ больше не распрашивать меня объ этомъ. Во всякомъ случаѣ, отвѣчать вамъ я не стану больше; это, по крайней мѣрѣ, въ моей власти.
Роза такъ ясно почувствовала на себѣ въ этотъ моментъ его восторженный взглядъ, его восхищеніе ея лицомъ, которое пылало гнѣвомъ, что сразу все мужество оставило ее. Ей опять сдѣлалось мучительно страшно, стыдно и унизительно, какъ въ тотъ вечеръ, у фортепіано.
-- Я не стану вамъ больше задавать вопросовъ, разъ вы такъ противитесь этому. Я хочу высказаться...