Пока эти порученія исполнялись, мой хозяинъ продолжалъ мою рѣчь.
-- Господа,-- сказалъ онъ,-- чтобы возвратиться снова къ нашему вопросу о дѣйствіи собачьяго яда на всякую собаку, я готовъ сейчасъ же доказать, насколько ошибочно мнѣніе, утверждаемое нѣкоторыми теоретиками, что чѣмъ больше собака, тѣмъ болѣе будетъ въ ней сила сопротивленія къ дѣйствію этого смертоноснаго зелья. Я доказалъ уже истребленіемъ четырнадцати собакъ, что собачья капуста не есть только простое растеніе, какъ утверждаютъ Cenis Familiaris и многіе другіе, но что это растеніе есть самый сильный ядъ, который когда-либо былъ употребляемъ для умерщвленія всякой собачьей породы.
Опять послышались одобрительные звуки и снова сопровождалась звономъ стакановъ.
-- Повторите намъ еще разъ свою мысль, докторъ,-- заговорилъ весьма кроткій джентльменъ, который, казалось, записывалъ свои замѣтки во все время разговора,-- вы говорите, что большая собака при равной порціи умретъ еще скорѣе маленькой?
-- Да,-- отвѣчалъ докторъ съ гордостью,-- и для доказательства моего мнѣнія я запасся, маленькой лягавой собакой и большимъ образцомъ смѣси водолаза и овчарки, надъ которыми я намѣренъ произвести опытъ передъ вашими глазами.
Несмотря на всю опасность моего положенія, я не могъ, однако, не предаться нѣкоторымъ размышленіямъ о томъ, какая разница бываетъ въ общественномъ положеніи людей) а такъ какъ мнѣ извѣстно было, какъ мала разница между самоубійствомъ и произвольнымъ стремленіемъ къ опасности, то мнѣ невольно пришолъ въ голову вопросъ: отчего мои первые два хозяина-мучителя были такъ строго наказаны закономъ, тогда какъ это сборище полуученыхъ полу невѣжественныхъ докторовъ могло безнаказанно истреблять цѣлыя сотни животныхъ ради какой-то прихотливой теоріи, подъ защитой хладнокровной и мнимой науки.
Въ то время, какъ я былъ занятъ такими размышленіями, мнѣ вдругъ послышался слабый, похожій на локтаніе, звукъ, который производилъ, какъ я подозрѣвалъ, мой маленькій товарищъ, глотая гибельный напитокъ.
Но вотъ хозяинъ мой приблизился ко мнѣ, держа къ одной рукѣ воронку, а въ другой кубокъ, содержавшій въ себѣ темную жидкость. Я пытался смягчить его сердце жалостнымъ умоляющимъ взглядомъ, но это стараніе оказалось напраснымъ передъ холоднымъ, самонадѣяннымъ, величественнымъ ученымъ.
Воронка была вставлена въ мой полуоткрытый ротъ и отвратительный напитокъ пропущенъ въ засохшее мое горло; сердце мое замерло; мнѣ показалось, что пары цѣлой сотни москатильныхъ лавокъ бросились мнѣ въ голову и что я стремглавъ падаю на землю.
Я пришолъ въ себя. Больной, слабый, лежалъ я въ постели, въ своей комнатѣ, въ деревнѣ, подъ надзоромъ моего доктора и моей старой ключницы. Простуда, полученная мною на охотѣ, прекратилась къ воспаленіе мозга, и я долго оставался безъ памяти.