-- Да, случается, сударь,-- отвѣчалъ Псксииффъ, стоявшій во все это время.
-- Почему же вы теперь не сядете?
-- Можете ли вы сомнѣваться, что я исполню всякое ваше желаніе,-- сказалъ Пексниффъ и немедленно усѣлся.
-- Послушайте,-- сказалъ Чодзльвитъ: я увѣрень въ честности вашихъ намѣреній; но боюсь, что вы не знаете, что такое капризы старика. Вы не знаете, чего стоитъ слѣдовать его желаніямъ и нежеланіямъ; приноравливаться къ его предразсудкамъ; исполнять его волю, какова бы она ни была; переносить припадки его недовѣрчивости и, несмотря ни на что, быть къ нему внимательнымъ. Когда я вспомню о своихъ недостаткахъ и сужу о ихъ огромности по обиднымъ понятіямъ, которыя имѣлъ о васъ, то едва рѣшаюсь надѣяться на вашу дружбу!
-- Достойный мистеръ Чодзльвитъ! Какъ можете вы говорить подобныя вещи! Что можетъ быть естественнѣе одной ошибки, когда во всѣхъ другихъ отношеніяхъ вы были совершенно правы, когда вы имѣли столько причинъ смотрѣть на всѣхъ съ самой дурной точки!
-- Правда, вы очень снисходительны ко мнѣ.
-- Я всегда говорилъ дочерямъ, что какъ намъ ни горько, что насъ смѣшиваютъ съ низкими корыстолюбцами, но удивляться тутъ нечему! Вы помните, мои милыя?
-- О, тысячу разъ!-- отвѣчали дочери въ одинъ голосъ.
-- Мы не жаловались. Иногда только, мы имѣли дерзкую самоувѣренность думать, что со временемъ истина и добродѣтель восторжествуютъ. И когда я видѣлся съ вами въ нашемъ мѣстечкѣ, я, кажется, и самъ сказалъ вамъ, что вы во мнѣ ошибаетесь. Вотъ и все, почтенный другъ мой.
-- Нѣтъ, не все,-- возразилъ Мартинъ, проведя рукою по лбу:-- вы сказали мнѣ гораздо больше такого, что, вмѣстѣ съ другими обстоятельствами, раскрыло мнѣ глаза. Вы безкорыстно вступились за... я не хочу называть его, вы знаете, кого я подразумѣваю.