-- О, какъ же! Я по слогу узналъ его въ газетѣ. Однако, довольно объ этомъ; вотъ идетъ Пинчъ. Не странно ли, что чѣмъ больше онъ любитъ Пексниффа, тѣмъ больше заставляетъ любить самого себя?
Томъ вошелъ съ радостною улыбкой и снова усѣлся въ теплый уголокъ, потирая руки. Онъ былъ счастливъ, какъ только Томъ Пинчъ могъ быть счастливымъ.
-- Такъ вотъ,-- сказалъ онъ, глядя на своего стараго пріятеля съ истиннымъ удовольствіемъ:-- наконецъ то ты сталь настоящимъ джентльменомъ, Джонъ!
-- Стараюсь быть имъ, Томъ, только стараюсь.
-- Теперь ужъ ты не понесешь своего чемодана къ дилижансу?
-- Почему-жъ нѣтъ? Надобно, чтобъ чемоданъ былъ очень тяжелъ, чтобъ я не унесъ его отъ Пексниффа, Томъ.
-- Вотъ!-- вскричалъ Томъ, обратясь къ Мартину:-- я вамъ говорилъ, что онъ вѣчно несправедливъ къ Пексниффу. Но вы его не слушайте; у него закоренѣлое предубѣжденіе противъ Пексниффа.
-- У Тома вовсе нѣтъ предубѣжденій,-- возразилъ со смѣхомъ Вестлокъ.-- Онъ глубоко знаетъ Пексниффа и всѣ его побужденія.
-- Разумѣется, знаю. Еслибъ ты, Джонъ, зналъ его столько же, какъ я, то уважалъ бы его, благоговѣлъ бы передъ нимъ. О, какъ ты оскорбилъ его чувства въ тотъ день, когда уѣхалъ отъ насъ!
-- Еслибъ я зналъ, гдѣ у него находятся чувства, то постарался бы задѣть ихъ; но такъ какъ нельзя было оскорбить того, чего человѣкъ не имѣетъ и чего не щадитъ у другихъ, я боюсь, что не заслуживаю твоего комплимента.