-- Это будетъ для меня, а не для него,-- сказалъ Пинчъ, недовѣрчиво качая головою.
-- Для кого тебѣ угодно, Томъ, лишь бы это тебѣ нравилось. О! онъ чудный малый! Онъ никогда не выпоражнивалъ въ свои карманы трудовыхъ денегъ, сбереженныхъ твоей бѣдною бабушкою. Вѣдь она была ключницей, не такъ ли, Томъ?
-- Да, ключницей у одного джентльмена.
-- Онъ никогда не выманивалъ ея денегъ, ослѣпляя ее перспективою твоего будущаго счастія и богатства, до которыхъ (онъ зналъ это лучше всякаго другого) ты никогда не доживешь! Онъ никогда не спекулировалъ на любовь ея къ тебѣ, на гордость ея при твоемъ воспитаніи, на желаніе ея видѣть тебя джентльменомъ. О нѣтъ, онъ этого никогда не дѣлалъ, Томъ!
-- Конечно, нѣтъ,-- отвѣчалъ Томъ, глядя въ глаза своему пріятелю съ нѣсколько недовѣрчивымъ выраженіемъ.
-- Я говорю то же самое; онъ взялъ плату меньшую той, которую требовалъ, не потому, чтобъ больше нечего было взять, конечно, нѣтъ! Онъ держитъ тебя при себѣ помощникомъ не потому, чтобъ ты былъ ему нуженъ, что твоя вѣра во всѣ его притязанія полезна ему какъ нельзя больше, что твоя честность отражается и на него, что твои занятія, чтеніе старинныхъ книгъ, изученіе иностранныхъ языковъ и прочее, извѣстно далѣе здѣшняго околотка; что слухи объ этомъ достигли даже до Сэлисбюри, и что его, Пексниффа-учителя, считаютъ тамъ человѣкомъ ученымъ и важнымъ. Ты этимъ не дѣлаешь ему никакой пользы, Томъ, безъ всякаго сомнѣнія!
-- Разумѣется, нѣтъ,-- сказалъ Пинчъ съ смущеннымъ видомъ.
-- Да вѣдь я и говорю, что смѣшно даже подозрѣвать подобныя вещи.
-- Это было бы сумасшествіемъ!
-- Сумасшествіемъ!-- возразилъ молодой Вестлокъ.-- Конечно, сумасшествіемъ. Кто, кромѣ сумасшедшаго подумаетъ, что Пексниффу большая забота, когда по воскресеньямъ говорятъ, что тотъ, кто добровольно играетъ въ церкви на органѣ и готовится къ тому цѣлые вечера, его воспитанникъ? Кто, кромѣ сумасшедшаго, вообразитъ, чтобъ ему было выгодно слышать имя свое во всѣхъ устахъ съ безчисленнымъ множествомъ прибавленій и эпитетовъ, которыми такъ щедро надѣляетъ его твоя благодарность? Кто, кромѣ сумасшедшаго, вообразитъ себѣ, что ты прославляешь его гораздо дешевле и удобнѣе всѣхъ аффишъ? Также безразсудно предполагать, чтобъ онъ не открывалъ передъ тобою всѣхъ сокровеннѣйшихъ мыслей, всѣхъ чувствъ своихъ; чтобъ онъ не былъ необыкновенно щедръ къ тебѣ. И, наконецъ, не правда-ли, надобно быть совершеннымъ чудовищемъ, чтобъ думать, что онъ получаетъ барыши отъ твоихъ природныхъ качествъ, заключающихся въ необыкновенной недовѣрчивости къ самому себѣ и въ самой слѣпой довѣрчивости къ тѣмъ, кто этого вовсе не заслуживаетъ? Какъ ты думаешь, Томъ? Вѣдь все это было бы сумасшествіемъ!