-- Я хотѣлъ...-- сказалъ кротко Пексниффъ
-- Вы? Это дѣло другое. Что же?
Мистеръ Пексниффъ убѣдился сначала въ томъ, что дверь заперта, потомъ установилъ свой стулъ такимъ образомъ, что ее никакъ нельзя было бы отворить, не потревоживъ его, и началъ:
-- Я еще ничему въ жизни такъ не удивлялся какъ письму, которое вчера получилъ отъ васъ. Я изумился, видя, что вы хотите почтить меня такой довѣренностью, какой не удостоиваете даже мистера Джонса,-- человѣка, которому вы нанесли словесную обиду, только словесную, которую вы желаете загладить. Это меня тронуло, обрадовало и удивило.
Мистеръ Пексниффъ всегда говорилъ сладко; но тутъ очевидно постарался превзойти самого себя въ медовыхъ звукахъ своего голоса; онъ обдумывалъ свою рѣчь еще въ дилижансѣ.
Энтони смотрѣлъ на него въ глубокомъ молчаніи и съ совершенно безчувственнымъ лицомъ. Онъ не обнаружилъ никакого желанія ни отвѣчать, ни продолжать бесѣду, хотя Пексниффъ поглядывалъ на дверь, вынималъ часы и всячески старался дать почувствовать, что время коротко, и Джонсъ, вѣроятно, скоро воротится. Но страннѣе всего было то, что вдругъ, совершенно неожиданно, лицо старика приняло сердитое выраженіе, и онъ закричалъ съ досадою, ударивъ по столу кулакомъ:
-- Да замолчите ли вы, сударь? Дайте мнѣ говорить!
Пексниффъ кивнулъ ему головою съ покорнымъ видомъ.
-- Джонсъ посматриваетъ умильно на вашу дочь, Пексниффъ.
-- Мы говорили уже объ этомъ у Тоджерса, сударь.