Чоффи не говорилъ и не слыхалъ ни слова. Онъ неподвижно сидѣлъ подлѣ кровати и только по временамъ прислушивался. Джонсъ также просидѣлъ всю ночь подлѣ своего отца -- но не тамъ, гдѣ отецъ могъ бы его увидѣть, еслибъ опомнился, а скрываясь за нимъ и стараясь читать мнѣніе Пексниффа въ глазахъ его. Онъ дрожалъ такъ, что тряслась даже тѣнь его, отражавшаяся на стѣнѣ.
Разсвѣло уже совершенно, когда Джонсъ и Пексниффъ, оставя Чоффи подлѣ стараго Энтони, пошли завтракать.
-- Если что случится, Пскениффъ, вы должны обѣщать мнѣ оставаться здѣсь до тѣхъ поръ, пока все кончится. Вы должны видѣть, что я поступаю какъ должно.
-- Я въ этомъ совершенно увѣренъ, мистеръ Джонсъ.
-- Да, да, но я не хочу, чтобъ другіе сомнѣвались. Никто не долженъ имѣть права говорить противъ меня... Я знаю, что станутъ разсказывать... Какъ будто онъ вовсе не былъ старъ, и какъ будто я зналъ секретъ, чтобъ оставить его въ живыхъ!
Пексниффъ обѣщалъ исполнить его желаніе, и завтракъ приходилъ уже къ концу, какъ вдругъ имъ предстало видѣніе столь страшное, что Джонсъ вскрикнулъ отъ ужаса, и оба отшатнулись назадъ.
То былъ старый Энтони, во всегдашнемъ своемъ костюмѣ. Онъ стоялъ подлѣ стола, опираясь на плечо своего приказчика. На безжизненномъ лицѣ его, на окостенѣлыхъ рукахъ, на крупныхъ капляхъ пробившагося на лбу пота, вѣчный перстъ начерталъ уже неизгладимо слово -- смерть!
Онъ что то говорилъ имъ глухимъ, замогильнымъ голосомъ. Что говорилъ онъ, извѣстно одному Богу. Казалось, онъ произносилъ какія то слова, но они уже не были понятны людямъ.
-- Ему теперь лучше,-- сказалъ Чоффи:-- гораздо лучше. Я говорилъ ему еще вчера, что это ничего... Да, да, еще вчера... Посадите его только въ старыя его кресла, и все пройдетъ.
Стараго Энтони усадили въ кресла и придвинули ихъ къ окну; потомъ отворили двери, чтобъ освѣжить воздухъ. Но никакой воздухъ, никакіе вѣтры не вдохнули бы въ него жизни. Еслибъ его зарыли по горло въ золото, то и тогда окоченѣлые пальцы его не могли бы захватить ни одной монеты...