Въ такихъ и подобныхъ тому разговорахъ они пріѣхали къ дому, гдѣ встрѣтили мистера Моульда, гробовщика и похороннаго подрядчика. Это былъ маленькій пожилой джентльменъ, плѣшивый и весь въ черномъ. Въ рукахъ его была записная книжка, изъ подъ жилета красовалась массивная золотая цѣпочка отъ часовъ, а лицо съ трудомъ выражало печаль сквозь разлитое по всей физіономіи самодовольствіе. Онъ походилъ на человѣка, который, вкушая самыя изысканныя вина, старается увѣрить всѣхъ, что онъ принимаетъ лекарство.
-- Ну что, мистриссъ Гемпъ, какъ вы поживаете?-- сказалъ этотъ джентльменъ самымъ сладкимъ голосомъ.
-- Очень хорошо, сударь, благодарю васъ,-- отвѣчала она, присѣдая.
-- Вы приложите особенное стараніе, мистриссъ Гемпъ, чтобъ все было сдѣлано какъ можно лучше.
-- Непремѣнно, сударь; вѣдь вы меня давно знаете,-- и она снова присѣла.
-- Надѣюсь, что вы постараетесь. Какой трогательный случай, сударь!-- продолжалъ мистеръ Моульдъ, обратясь къ Пексниффу.
-- Да, мистеръ Моульдъ!
-- Я, сударь, никогда не видалъ такой сыновней горести. Положительно скажу, что "нѣтъ" никакого ограниченія касательно издержекъ -- никакого! Мнѣ, сударь, заказано поставить всѣхъ моихъ "нѣмыхъ"; а нѣмые нынче дороги, не считая того, что они выпьютъ. Мнѣ велѣно достать серебряныя ручки, украшенныя головками ангеловъ, и не жалѣть страусовыхъ перьевъ: однимъ словомъ, все заказано на самую пышную ногу.
-- Мой другъ, мистеръ Джонсъ, прекраснѣйшій человѣкъ!
-- Я много видалъ сыновнихъ чувствъ, мистеръ Пексниффъ, а также и не сыновнихъ. Такова уже наша участь! Но не видалъ ничего, что до такой степени приносило бы честь человѣческой натурѣ.