-- Семьдесятъ,-- сказалъ Чоффи.-- Многіе живутъ до восьмидесяти -- четырежды нуль -- нуль, четырежды два -- восемь = восемьдесятъ. О! Зачѣмъ, зачѣмъ, зачѣмъ не дожилъ онъ до -- четырежды нуль -- нуль, до четырежды два -- восемъ = восемьдесятъ, до восьмидесяти?
-- Ахъ, какая горесть!-- воскликнула мистриссъ Гемпъ, овладѣвая бутылкою и стаканомъ.
-- Зачѣмъ онъ умеръ прежде своего стараго, дряхлаго приказчика!-- сказалъ Чоффи, горестно поднявъ голову.-- Возьмите вы его отъ меня, и что мнѣ тогда останется?
-- Мистеръ Джонсъ вамъ остается, почтенный другъ мой,-- возразилъ Пексниффъ.
-- Я любилъ его!-- кричалъ со слезами старикъ.-- Онъ былъ со мною ласковъ. Мы вмѣстѣ учились ариѳметикѣ...
-- Пойдемте со мною, мистеръ Чоффи, соберитесь съ духомъ.
-- Да, да, нужно.-- О, Чодзльвитъ и сынъ -- вашъ родной сынь, мистеръ Чодзльвитъ, вашъ родной сынъ, сударь!
Бѣдный Чоффи послѣдовалъ за Пексниффомъ, взявшимъ его подъ руку; онъ былъ въ обыкновенномъ своемъ безчувственномъ состояніи и позволялъ дѣлать съ собою все, что угодно. Мистриссъ Гемпъ, съ бутылкою на одномъ колѣнѣ и стаканомъ на другомъ, сидѣла на стулѣ и долго покачивала головою; наконецъ, она налила себѣ пріемъ крѣпительнаго и послѣ нѣкотораго раздумья поднесла его къ своимъ губамъ. Потомъ она налила себѣ другой пріемъ, потомъ третій -- глаза ея, вѣроятно отъ грустныхъ размышленій о жизни и смерти, закатились такъ, что зрачковъ вовсе не было видно. Но она все продолжала покачивать головою.
Бѣднаго Чоффи усадили въ уголокъ, въ которомъ онъ всегда сиживалъ; тамъ онъ оставался, не двигаясь и не говоря ни слова. По временамъ только онъ вставалъ, дѣлалъ нѣсколько шаговъ по комнатѣ, ломалъ себѣ руки въ нѣмой горести, или вдругъ, неожиданно, испускалъ какіе то странные крики. Цѣлую недѣлю всѣ трое не выходили изъ дома. Мистеръ Пексниффъ хотѣлъ было отлучиться вечеромъ, но Джонсъ такъ настоятельно требовалъ безпрестаннаго его присутствія, что онъ рѣшился остаться.
Джонсъ былъ совершенно подавленъ уныніемъ. Въ продолженіе всѣхъ семи дней, онъ мучился страшнымъ чувствомъ пребыванія его въ домѣ. Шевельнется ли дверь, онъ вздрагивалъ и быстро оборачивался туда съ блѣднымъ лицомъ и испуганными взорами, какъ будто воображая, что рука призрака повернула ея ручку; трещалъ ли огонь, разгораясь въ каминѣ, онъ глядѣлъ черезъ плечо, какъ будто боясь увидѣть какую нибудь страшную фигуру, которая махала на уголья своимъ саваномъ. Малѣйшій шумъ тревожилъ его; разъ ночью, услыша надъ головою шаги, онъ громко закричалъ, что мертвецъ поднялся и прохаживается въ своемъ гробу.