-- Меня это сильно стѣснитъ и затруднитъ,-- было отеческое его замѣчаніе:-- но таковъ долгъ, и совѣсть моя наградитъ меня. Да, мистеръ Джонсъ, мнѣ будетъ трудно; но судьба... могу сказать, особенное предопредѣленіе -- благословило мои старанія, и я въ состояніи сдѣлать такое пожертвованіе.
Такая рѣчь дастъ поводъ къ философическому разсужденію о томъ, имѣлъ ли мистеръ Пексниффъ право считать себя подъ особымъ покровительствомъ судьбы. Всю жизнь свою онъ проходилъ по узкимъ закоулкамъ и проселочнымъ путямъ съ крючкомъ въ одной рукѣ и посохомъ въ другой, сгребая въ свой кошель всѣ достойные вниманія кончики и обрѣзки. Теперь, такъ какъ и воробей не упадетъ безъ особаго предопредѣленія, то не мудрено, что оно же наблюдаетъ за паденіемъ камня или палки, которыми въ него бросаютъ. А такъ какъ крючки мистера Пексниффа неминуемо поражали воробьевъ прямо въ голову и сваливали ихъ, то не мудрено, что почтенный джентльменъ могъ считать себя предназначеннымъ собственно къ тому, чтобъ зашибать воробьевъ и класть ихъ въ свой кошель.
Но мистеръ Джонсъ, никогда не утруждавшій своего ума теоріями, не выразилъ на этотъ счетъ никакого мнѣнія и не сказалъ своему собесѣднику ни одного слова. Онъ молчалъ съ четверть часа и былъ, повидимому, занятъ соображеніями, въ которыя входили четыре правила арифметики, тройное правило во всѣхъ возможныхъ примѣненіяхъ и теорія процентовъ простыхъ и сложныхъ. Результатъ его соображенія былъ, повидимому, удовлетворителенъ, потому что онъ вдругъ воскликнулъ, какъ человѣкъ, вышедшій изъ состояніе тяжкаго недоумѣнія:
-- Ну, старый Пексниффъ,-- таково было его веселое восклицаніе, когда онъ хлопнулъ своего спутника по плечу, подъѣзжая къ станціи:-- выпьемъ чего ни будь!
-- Отъ всего сердца!-- отвѣчалъ Пексниффъ.
-- Попотчуемъ и почтальона.
-- Разумѣется, если онъ только не вздумаетъ роптать на остановку.
Джонсъ засмѣялся и проворно соскочилъ съ верха кареты на дорогу. Потомъ онъ вошелъ въ станціонный домъ и велѣлъ подать столько разныхъ напитковъ, что мистеръ Пексниффъ усомнился насчетъ здороваго состоянія его разсудка; но Джонсъ скоро его успокоилъ, сказавъ ему, когда дилижансу нужно было тронуться, и нельзя было ждать дольше:
-- Я платилъ цѣлую недѣлю за всевозможныя угощенія, такъ что вы наслаждались всѣмъ лучшимъ. За то теперь вы заплатите, Пексниффъ.
Онъ говорилъ не шутя, потому что, не распространяясь далѣе, взобрался на карету, предоставя своей жертвѣ расплатиться съ хозяиномъ.