-- Ни даже полкроны.
-- Ну, такъ мы дойдемъ до самой забавной суммы, полутора шиллинга, ха, ха, ха!
-- И эта сумма встрѣтитъ то же препятствіе.
Услышавъ это увѣреніе, мистеръ Тиггъ искренно пожалъ ему обѣ руки, увѣряя его весьма серьезно, что онъ одинъ изъ самыхъ замѣчательныхъ и толковыхъ людей, какихъ ему когда либо случалось встрѣчать, и что онъ желаетъ чести покороче съ нимъ познакомиться. Потомъ онъ замѣтилъ, что другъ его Сляймъ имѣетъ нѣкоторые характеристическіе оттѣнки, которыхъ онъ, какъ человѣкъ строгой честности, одобрить не можетъ; и что онъ готовъ извинить ему эти небольшія отступленія вслѣдствіе удовольствія, доставленнаго ему знакомствомъ мистера Пексниффа, которое восхитило его гораздо болѣе, нежели могъ бы обрадовать успѣхъ въ попыткѣ маленькаго займа. Послѣ того, онъ простился съ Пексниффомъ и ушелъ, немножко недовольный, но нисколько не конфузясь претерпѣнною неудачею, какъ слѣдовало джентльмену такого рода.
Размышленія Пексниффа въ тотъ вечеръ и ночь были неутѣшительны, тѣмъ болѣе, что извѣстія, сообщенныя ему Тиггомъ и Сляймомъ о стеченіи родни Чодзльвита, были совершенно подтверждены послѣ подробнѣйшаго развѣдыванія. Спотльтоэ остановились прямо въ "Драконѣ" и, не теряя времени, принялись за дѣло. Появленіе ихъ тамъ произвело столь сильное впечатлѣніе, что мистриссъ Люпенъ, догадавшись о цѣли ихъ прибытія, побѣжала съ этою вѣстью къ Пексниффу сама, и вотъ отчего, разошедшись съ нею, почтенный джентльменъ не нашелъ ея у прилавка. Энтони Чодзльвитъ съ сыномъ своимъ Джонсомъ поселились скромно въ "Полумѣсяцѣ-и-Семи-Звѣздахъ", темномъ деревенскомъ кабакѣ; а слѣдующій дилижансъ привезъ такую тьму добрыхъ родственниковъ бѣднаго Мартина Чодзльвита, что менѣе чѣмъ въ сутки все помѣщеніе въ "Синемъ Драконѣ" и другихъ кабачкахъ и портерныхъ лавкахъ было занято, и поднялось въ цѣнѣ на сто процентовъ.
Словомъ, дѣло дошло до того, что "Синій Драконъ" очутился въ осадномъ положеніи; но Мартинъ Чодздьвитъ храбро выдерживалъ нападеніе: онъ не принималъ никого, отсылалъ назадъ всѣ письма, посылки и предложенія, и упорно отказывался отъ капитуляціи. Въ это время, различныя партіи родныхъ сходились между собою въ сосѣдствѣ; но какъ съ давняго времени извѣстно, что вѣтви фамиліи Чодзлъзитовъ никогда не отличались согласіемъ, то и въ теперешнемъ случаѣ страшно было видѣть взгляды, которыми перекидывались между собою, движимыя враждебными интересами отрасли; страшно было слышать слова, которыми онѣ другъ друга честили. Словомъ, всѣ добрыя чувства были погребены, всѣ старые счеты возобновлены, желчь взаимной ненависти и корыстнаго соперничества затопила всѣ сердца.
Наконецъ, начиная отчаиваться въ успѣхѣ, нѣкоторыя изъ воюющихъ партій начали уже заговаривать между собою въ довольно умѣренныхъ выраженіяхъ и почти всѣ вели себя сносно прилично въ отношеніи къ Пексниффу, изъ уваженія къ его высокой репутаціи и политическому вліянію. Такимъ образомъ, они мало по малу начали соединяться противъ упорства Мартина Чодзльвита, и дошли до того, что согласились -- если только выраженіе это можно примѣнить къ Чодзльвитамъ -- согласились собраться для общаго совѣта въ домѣ Пексниффа въ назначенный день.
Если мистеръ Пексниффъ когда нибудь смотрѣлъ настоящимъ святымъ, то, конечно, въ этотъ достопамятный день; даже улыбка его провозглашала: "я вѣстникъ мира!" Если когда-нибудь человѣкъ соединялъ въ себѣ кротость агнца съ кротостью голубя, не примѣшивая къ тому ни малѣйшей черты крокодила или змія,-- это, конечно, былъ мистеръ Пексниффъ. А обѣ барышни Пексниффъ!.. Старшая Черити какъ бы всѣмъ своимъ существомъ говорила:-- "Насъ горько обидѣли злые родственники, но мы все и всѣмъ прощаемъ!" -- Мерси же была такъ ясна и младенчески невинна, что зайди она въ такомъ видѣ въ чащу лѣса, птички не испугались бы ее, и начали бы ее ласкать! Вся семья сіяла неописуемою словами благостью духа!
Но настало время и общество собралось. Когда мистеръ Пексниффъ всталъ съ своего стула, поставленнаго въ концѣ стола, съ обѣими дочерьми по сторонамъ, и указывалъ гостямъ своимъ стулья, глаза и лицо его такъ отсырѣли отъ благодушной испарины, что можно было сказать, что онъ находится въ состояніи влажной добродѣтели! А общество -- завистливое, себялюбивое, бездушное, жестокосердое, недовѣрчивое общество, погрязшее въ своекорыстіи, сомнѣвавшееся во всѣхъ и во всемъ,-- оно вовсе не оказывало расположенія размягчиться или быть усыпленнымъ сладкими рѣчами Пексниффовъ. Настоящіе дикобразы!
Во-первыхъ, тутъ былъ мистеръ Спотльтоэ, до такой степени плѣшивый и съ такими густыми бакенбардами, что, казалось, онъ будто какимъ-нибудь могучимъ средствомъ удержалъ волосы, исчезавшіе съ головы, и прикрѣпилъ ихъ неразрывными узами къ лицу. Потомъ мистриссъ Спотльтоэ, женщина совершенно поэтической комплекціи, сухая, говорившая своимъ искреннимъ пріятельницамъ, что означенныя бакенбарды были "путеводительною звѣздою ея существованія"; теперь, изъ сильной привязанности къ своему дядюшкѣ Чодзльвиту и отъ удара, нанесеннаго ея чувствамъ подозрѣніемъ въ покушеніи на его завѣщаніе, она могла только проливать слезы и стонать. Потомъ тутъ были Энтони Чодзльвитъ съ сыномъ своимъ Джонсомъ. Лицо старика до того заострилось отъ утомленія и хитрости, что казалось, будто оно прорѣзаетъ ему дорогу въ биткомъ набитой комнатѣ, когда онъ огибалъ отдаленнѣйшіе стулья; а сынъ его Джонсъ, повидимому, такъ хорошо воспользовался уроками и примѣромъ своего отца, что казался годомъ или двумя старѣе его, когда они стояли рядомъ, шептались и подмигивали другъ другу своими красными глазами. Потомъ тутъ была вдова умершаго брата Мартина Чодзльвита, женщина сверхъестественно-непріятная, съ сухимъ и костлявымъ лицомъ, которая готова была показать себя настоящимъ Сампсономъ со стороны твердости характера, и запереть своего свояка въ домъ сумасшедшихъ, гдѣ онъ сидѣлъ бы до тѣхъ поръ, пока не доказалъ бы ей, что онъ ее очень любитъ. Подлѣ нея сидѣли ея три перезрѣлыя дочери, до того измучившія себя тугою шнуровкою, что совершенно исчахли, и выражали даже носами своими, длинными и тонкими, что корсеты ихъ были всегда очень узки. Еще былъ тутъ молодой джентльменъ, внучатный племянникъ Мартина Чодзльвита, весьма смуглый и волосатый, рожденный, повидимому, только для того, чтобъ отражать въ зеркалѣ первую идею и первоначальный очеркъ человѣческаго лица, никогда недорисовываемый. Потомъ была одинокая женщина, кузина, замѣчательная только сильною глухотою и всегдашнею головною болью. Потомъ былъ Джорджъ Чодзльвитъ, веселый холостякъ, имѣвшій притязаніе на молодость и на то, что онъ нѣкогда былъ еще моложе, склонный къ дородности и перекормленный до такой степени, что глаза его вытаращивались и казались вѣчно удивляющимися. Наконецъ, тутъ присутствовали мистеръ Чиви-Сляймъ и другъ его, Тиггъ. Достойно замѣчанія, что хотя всѣ присутствующіе ненавидѣли другъ друга за то, что принадлежали къ той же фамиліи, они всѣ вмѣстѣ, общими силами, ненавидѣли мистера Тигга за то, что онъ не былъ имъ сродни.