-- Весьма горестно,-- сказалъ Пексниффъ, по христіански забывъ о кулакѣ мистера Спотльтоэ:-- что другъ нашъ ушелъ такъ скоро, хотя мы и можемъ взаимно поздравить себя съ этимъ, какъ съ доказательствомъ его довѣрчивости къ тому, что мы скажемъ въ его отсутствіи. Не правда ли, это утѣшительно?
-- Пексниффъ,-- сказалъ Энтони Чодзльвитъ: -- не будьте лицемѣромъ.
-- Не быть чѣмъ, почтенный другъ мой?
-- Лицемѣромъ.
-- Черити, моя милая, когда я пойду спать, напомни мнѣ, чтобъ я особенно усердно помолился за мистера Энтони Чодзльвита, потому что онъ былъ несправедливъ ко мнѣ.
Это было сказано самымъ сладостнымъ тономъ и въ сторону, какъ будто только для дочери. Потомъ онъ началъ:
-- Такъ какъ всѣ наши мысли сосредоточились на нашемъ любезномъ, но жестокосердомъ родственникѣ, который не хочетъ насъ видѣть, вы собрались сегодня какъ будто на поминки, хотя, благодаря Бога, въ домѣ нѣтъ покойника.
Характерная дама вовсе не была увѣрена, чтобъ за это исключеніе стоило благодарить Бога; напротивъ...
-- Очень хорошо, сударыня! Но какъ бы то ни было, мы здѣсь; а собравшись, мы должны разсмотрѣть: возможно ли будетъ какими-нибудь позволительными средствами...
Характерная дама замѣтила, что въ такихъ случаяхъ всѣ средства позволительны, и что Пексниффу это такъ же хорошо извѣстно, какъ и ей самой.