-- Ха, ха, ха! Какая старая пѣсня!
-- Очень старая, сударь, но тѣмъ не менѣе справедливая. Ваша гувернантка не можетъ пользоваться довѣренностью и уваженіемъ вашихъ дѣтей, если вы отказываете ей въ этомъ сами.
-- Надѣюсь, что миссъ Пинчъ надѣваетъ шляпку, милая?
-- Я увѣренъ, что надѣваетъ,-- отвѣчалъ Томъ, предупреждая жену литейщика.-- А между тѣмъ, обращаюсь къ вамъ, сударь. Я говорю вѣжливо, хотя и не могу сказать того же о вашей манерѣ говорить со мною. Я желаю высказать вамъ всю истину.
-- Все, что хотите, молодой человѣкъ,-- возразилъ джентльменъ, зѣвая.-- Милая, деньги миссъ Пинчъ!
-- Когда вы говорите,-- продолжалъ Томъ съ подавленнымъ негодованіемъ:-- что сестра моя не имѣетъ въ себѣ ничего, что бы внушало вашимъ дѣтямъ почтеніе, то я скажу вамъ, что вы не правы: она имѣетъ всѣ нужныя для этого качества. Она воспитана и научена ничѣмъ не хуже какой бы то ни было нанимательницы гувернантокъ. Но если вы ставите ее въ невыгодное положеніе относительно всей прислуги вашего дома, то какъ, если у васъ есть здравый разсудокъ, не можете вы понять, что положеніе ея вдесятеро хуже, относительно вашихъ дѣтей?
-- Право, недурно! Очень недурно!-- восклицалъ джентльменъ.
-- Очень дурно съ вашей стороны, сударь; очень дурно, жестоко и неблагородно.
-- Вы говорите необыкновенно дерзко, колодой человѣкъ!
-- Я говорю безъ гнѣва, но съ величайшимъ негодованіемъ и презрѣніемъ къ такой манерѣ обращенія и тѣмъ, кто такъ поступаетъ. Мнѣ больше нечего сказать, какъ просить, чтобъ вы позволили мнѣ подождать въ вашемъ саду, пока сестра моя приготовится.