Нравственное положеніе Тигга сдѣлалось теперь сквернымъ, а глухая кузина, выходя, оскоблила себѣ нѣсколько разъ башмаки о скребку, поставленную на крыльцѣ, въ доказательство, что она отряхаетъ прахъ съ ногъ своихъ, оставляя такое измѣнническое и нечистое мѣсто.
Что-же касается мистера Пексниффа, то у него оставалось солидное утѣшеніе, что всѣ его родственники и благопріятели возненавидѣли его отнынѣ много покрѣпче, чѣмъ раньше. Онъ, съ своей стороны, обладая крупнымъ капиталомъ христіанской любви, не оставался передъ ними въ долгу, и удѣлилъ изъ этого капитала очень щедрую часть на ихъ долю. Это чрезвычайно его утѣшило,-- фактъ, наглядно свидѣтельствующій о томъ, съ какою легкостью находитъ себѣ утѣшеніе въ житейскихъ треволненіяхъ истинно добродѣтельный человѣкъ.
Глава V, заключающая въ себѣ полное повѣствованіе о водвореніи новаго ученика мистера Пексниффа въ нѣдра его семейства. со всѣми сопровождавшими его торжествами и великою радостью Пинча.
Лучшій изъ архитекторовъ и землемѣровъ имѣлъ лошадь, въ которой враги его находили большое сходство съ нимъ самимъ,-- сходство не наружное, потому что конь былъ костлявъ и тощъ, пользуясь всегда гораздо меньшею, сравнительно съ его житейскими потребностями, порціею, нежели самъ мистеръ Пексниффъ,-- но болѣе въ нравственномъ отношеніи, потому что и конь подавалъ обильныя надежды, которыхъ не имѣлъ обычая выполнять. Онъ всегда какъ-будто приготовлялся бѣжать, а между тѣмъ не бѣжалъ; двигаясь самою медленною, рысью, онъ такъ высоко вскидывалъ ноги, что, глядя на него, всякій былъ увѣренъ, что онъ бѣжитъ по крайней мѣрѣ по четырнадцати миль въ часъ; къ тому же, онъ всегда былъ такъ доволень своею рысью и такъ мало огорчался, когда ему приходилось сравнивать бѣгъ свой съ бѣгомъ гораздо болѣе рысистыхъ коней, что невозможно было не ошибаться. Животное это вселяло въ грудь чужихъ людей живѣйшія надежды, но за то знавшіе его короче рѣшительно приходили въ отчаяніе.
На этомъ конѣ, запряженномъ въ оконтуженный крытый кабріолетъ, долженъ былъ, въ одно ясное морозное утро, ѣхать мистеръ Пинчъ въ Сэлисбюри, за новымъ ученикомъ мистера Некскиффа.
О, простосердечный Томъ Пинчъ! Съ какою гордостью ты застегиваешь свой сюртукъ, прозванный какимъ-то шутникомъ "великаномъ", за его многолѣтнюю службу, и съ какою заботливостью и въ тоже время добродушною шутливостью убѣждаешь кучера Сама дать коню ходу, руководимый искреннимъ убѣжденіемъ, что добрая лошадь можетъ идти самымъ рѣзвымъ аллюромъ, и шла бы, еслибъ ей не мѣшали. Кто безъ улыбки смотрѣлъ бы на тебя (улыбки любовной, ласковой, потому что кто-же рѣшился бы насмѣхаться надъ тобою, бѣднягой!), зная, что эта поѣздка расшевелитъ и оживитъ тебя, и видя какъ ты ставишь рядомъ съ собою котелокъ съ ѣдою, чтобы позавтракать потомъ, на досугѣ, когда схлынетъ первый подъемъ твоего одушевленія! Видя какъ ты, при отъѣздѣ, ласково и съ тихою признательностью киваешь головою листеру Пексниффу, стоящему въ своемъ ночномъ колпакѣ у окна, всякій крикнетъ тебѣ въ видѣ напутствія:-- "Помогай тебѣ Боже, Томъ! Пошли тебѣ Богъ уѣхать въ такое тихое и спокойное мѣсто, гдѣ ты могъ бы всегда жить въ мирѣ и не знать горя!"
Нѣтъ лучше времени для поѣздки или прогулки, какъ ясное холодноватое утро, когда кровь бойко бѣжитъ по жиламъ, разливается по всему тѣлу съ ногъ до головы, и вмѣстѣ съ нею бѣгутъ молодыя надежды. А Томъ поѣхалъ какъ разъ въ одинъ изъ тѣхъ славныхъ зимнихъ деньковъ, которые заткнутъ за поясъ любой лѣтній день, и способны посрамить весну съ ея сѣрымъ холодомъ. Бубенцы издавали яркій звонъ, словно и они, какъ живое существо, ощущали на себѣ бодрящее дѣйствіе чистаго, студенаго воздуха. Деревья сыпали на дорогу вмѣсто листьевъ пушистые клочья инея, которые казались Тому брилліантовою пылью. Трубы встрѣчныхъ домовъ выкидывали изъ себя дымъ прямыми столбами и эти дымовыя колонны вздымались высоко, высоко, словно нарочно улетали подальше отъ земли, не хотѣли обременятъ ее своимъ паденіемъ, видя какъ она прекрасна, какъ разукрасила ее зима. На рѣчкѣ лежалъ такой тонкій и такой прозрачный ледокъ, что вода могла бы -- казалось Тому -- пріостановиться въ своемъ теченіи, еслибъ захотѣла полюбоваться окружающею веселою и свѣжею картиною утра. А для того, чтобы не дать солнцу разрушить это очарованіе, надъ землею повисъ легкій туманъ, такой, какой иной разъ бываетъ въ лунныя лѣтнія ночи.
Томъ Пинчъ ѣхалъ не скоро, но съ иллюзіей быстраго движенія, что было также хорошо,-- и все, что съ нимъ на пути случалось, приводило его въ восхищеніе: онъ видѣлъ, какъ ему обрадовалась жена шоссейнаго сборщика, и даже самъ сборщикъ, малый крутого нрава, пожелалъ ему добраго утра; маленькія ребятишки весело кричали ему въ слѣдъ "мистеръ Пинчъ, мистеръ Пинчъ!" Даже блестящіе глазка и бѣлыя плечики выглядывали на него изъ оконъ многихъ домовъ; иныя хорошенькія дѣвушки и женщины кланялись и улыбались ему; нѣкоторыя даже посылали ему ручкою поцѣлуи, когда онъ оглядывался назадъ,-- ибо всѣ знали, что бѣдный Пинчъ человѣкъ не опасный и что съ нимъ можно многое себѣ позволить.
Солнце уже взошло высоко. Томъ Пинчъ продолжалъ ѣхать въ пріятныхъ мысляхъ и ожиданіяхъ, какъ вдругъ онъ увидѣлъ впереди на дорогѣ пѣшехода, путешествовавшаго по одному съ нимъ направленію и громко напѣвавшаго веселыя пѣсни. То былъ молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати пяти или шести, одѣтый нараспашку, такъ что концы его краснаго шейнаго платка развѣвались иногда у него за спиною, а по временамъ Пинчъ могъ разсмотрѣть на откидывавшихся отворотахъ воткнутый въ петлю пучекъ рябины. Онъ продолжалъ напѣвать съ такимъ усердіемъ, что разслышалъ стукъ колесъ, не прежде, какъ Пинчъ очутился близехонько за нимъ; тогда онъ обратилъ къ нему кислое лицо и пару весьма веселыхъ глазъ и вдругъ замолчалъ.
-- Маркъ!-- вскричалъ Томъ Пинчъ, осадивъ лошадь:-- кто бы могъ ожидать встрѣтить тебя здѣсь? Это удивительно!