Мистеръ Пинчъ воображалъ себѣ Сэлисбюри самымъ отчаянно-дикимъ и развращеннымъ мѣстомъ; сдавъ лошадь трактирному конюху и замѣтивъ, что часа черезъ два зайдетъ посмотрѣть довольно ли ей дано овса, онъ пошелъ бродить по улицамъ, со смутными мыслями о ихъ таинственности и чертовщинѣ. Маленькому заблужденію его много помогло то, что день его пріѣзда былъ рыночный и онъ увидѣлъ на площади цѣлую тьму телѣгъ, обозовъ, одноколокъ, корзинъ, зелени, мяса, живности и всякой всячины; вокругъ всего этого толпились фермеры и работники, покупщики и продавцы въ самыхъ чудныхъ и разнохарактерныхъ костюмахъ; всѣ эти люди шумно толковали между собою, торговались, платили деньги, сводили счеты и возились съ такими огромными расходными книгами, что когда онѣ были у нихъ въ карманахъ, почти невозможно было вынуть ихъ, не получивъ съ натуги апоплексическаго удара,-- а обратная укладка ихъ въ карманы необходимо доводила до спазмовъ. Тамъ отличались также своими голосами жены фермеровъ, въ мѣховыхъ шапкахъ и красныхъ салопахъ, разъѣзжавшія на коняхъ, очищенныхъ отъ всѣхъ земныхъ страстей, отправлявшихся по желанію всадницъ всюду, безъ желанія узнать для чего, и готовыхъ простоять въ китайской фарфоровой лавкѣ такъ неподвижно, что можно было бы съ безопасностью обложить каждое ихъ копыто цѣлымъ обѣденнымъ или чайнымъ сервизомъ. Множество собакъ сильно интересовалось состояніемъ цѣнъ и покупками своихъ хозяевъ, и вообще Пинчу представилось большое смѣшеніе языковъ, принадлежавшихъ людямъ и четвероногимъ.
Мистеръ Томъ Пинчъ смотрѣлъ на все съ удивленіемъ и былъ особенно пораженъ выставкою желѣзныхъ и стальныхъ вещей въ одной лавкѣ, пораженъ до того, что рискнулъ купить себѣ карманный ножикъ съ семью лезвеями и безъ единаго острія (какъ впослѣдствіи оказалось). Истощивъ свою наблюдательность на рынкѣ, онъ поспѣшилъ взглянуть на свою лошадь и, убѣдясь, что ей дали овса въ волю, снова отправился гулять по городу и удивляться. Онъ съ изумленіемъ останавливался передъ лавками часовщиковъ и мастеровъ золотыхъ и серебряныхъ дѣлъ, видя въ окнахъ такія сокровища, для пріобрѣтенія которыхъ надобно было бы имѣть чудовищныя богатства; но болѣе всего тронула его книжная лавка съ выставленными въ окнѣ книгами, альбомами, гравюрами, роскошными изданіями и проч. Чѣмъ бы не пожертвовалъ онъ, чтобъ имѣть хоть часть этихъ книгъ на своей узкой полкѣ въ домѣ Пексниффа! Теперь его уже не интересовали ни аптеки, съ множествомъ блестящихъ бутылей, банокъ и стоянокъ, украшенныхъ золотыми ярлыками, ни магазины портныхъ и сапожниковъ: онъ остановился однако, чтобъ прочитать театральную аффишку и смотрѣлъ въ дверь съ нѣкоторымъ трепетомъ, какъ вдругъ увидѣлъ смуглаго джентльмена съ длинными волосами, отдававшаго какому-то мальчику приказаніе сбѣгать къ нему домой и принести его большой мечъ. Услышавъ это, мистеръ Пинчъ остался прикованнымъ къ своему мѣсту отъ удивленія, и навѣрно остался бы въ такомъ положеніи до поздней ночи, еслибъ колоколъ стараго собора не зазвонилъ призыва къ вечернему богослуженію.
Помощникомъ органиста былъ старинный пріятель Пинча и такой же, какъ онъ, тихій, спокойный малый. На счастіе Тома, самого органиста въ тотъ вечеръ не было въ церкви и помощникъ его оставался одинъ. Томъ помогалъ ему и, наконецъ, совершенно овладѣвъ органомъ, до того заигрался, что всѣ уже вышли изъ собора и привратникъ принужденъ былъ напомнить ему, что пора запирать двери; иначе онъ игралъ бы всю ночь -- такъ восхитили его глубокіе звуки органа, торжественно раздававшіеся подъ сводами стараго сэлисбюрійскиго собора. Было уже поздно, когда Томъ простился съ своимъ пріятелемъ и отправился обѣдать.
Такъ какъ фермеры, по окончаніи своихъ торговъ, поплелись домой, трактиръ, въ которомъ Пинчъ остановился, совершенно опустѣлъ и ему приготовили обѣдъ въ лучшей комнатѣ, противъ пылающаго камина; онъ съ величайшимъ усердіемъ напалъ на сочный ростбифъ и блюдо съ горячимъ картофелемъ, а когда передъ нимъ поставили кружку лучшаго уильширскаго пива, онъ почувствовалъ себя столь счастливымъ, что по временамъ клалъ ножикъ и вилку, и весело потиралъ себѣ руки. Наконецъ, принявшись за сыръ, онъ вспомнилъ, что пріѣхалъ въ Сэлисбюри за новымъ ученикомъ своего покровителя, Пексниффа, и принялся размышлять, какого рода человѣкъ долженъ быть этотъ новый ученикъ? Черезъ нѣсколько минутъ, дверь отворилась, и въ комнату вошелъ какой-то джентльменъ, внесшій съ собою огромное количество холоднаго воздуха.
-- Ужасный морозъ, сударь!-- сказалъ онъ, вѣжливо прося Пинча не безпокоиться: -- у меня ноги совсѣмъ окоченѣли.
Послѣ этого онъ придвинулъ кресла къ серединѣ камина и усѣлся противъ огня.
-- Вы вѣрно были долго на воздухѣ, сударь?-- спросилъ его Пинчъ съ участіемъ.
-- Цѣлый день наверху дилижанса.
-- Вотъ отчего онъ такъ выстудилъ комнату,-- подумалъ Пинчъ.-- Бѣднякъ, видно, что онъ препорядочно промерзъ!
Пріѣзжій задумался въ свою очередь и сидѣлъ пять или десять минутъ передъ каминомъ не говоря ни слова. Наконецъ онъ поднялся и снялъ съ себя шерстяной шарфъ и теплый сюртукъ, но не сдѣлался оттого нисколько разговорчивѣе, ибо усѣлся снова и, развалившись въ креслахъ, принялся кусать себѣ ногти. Онъ былъ молодъ, не болѣе двадцати одного года, и хорошъ собою, съ смѣлыми черными глазами и живостью во взглядѣ и пріемахъ, составлявшихъ большую противоположность съ робостью Тома Пинча.