-- Я слышу только то, что вы мнѣ говорите, дѣдушка,-- возразилъ Мартинъ, который чувствовалъ себя сильнѣе по мѣрѣ того, какъ замѣчалъ, что Пексниффъ жмется и вертится подъ тяжестью его презрѣнія.
Еслибъ старикъ хоть на одно мгновеніе отвелъ взоръ свои отъ лица мистера Пексниффа и сравнилъ его наружность съ наружностью своего молодого внука, то могъ бы замѣтить, что безкорыстный защитникъ добродѣтели являлся въ столь же невыгодномъ видѣ, какъ и въ тотъ разъ, когда увольнялъ на всѣ четыре стороны Тома Пинча. Рѣшительно можно было думать, что мистеръ Пексниффъ обладалъ какимъ то особеннымъ качествомъ, которое украшало его враговъ; можетъ быть, то была выходившая наружу часть его внутренней чистоты и сіянія -- но только враги его всегда смотрѣли подлѣ него такъ благородно и мужественно!
-- Ни слова?-- спросилъ Мартинъ.
-- Я вспомнилъ, что мнѣ осталось сказать одно слово, Пексниффъ,-- замѣтилъ старикъ.-- Одно только слово. Ты говоришь о человѣколюбивой помощи одного чужеземца. Кто онъ такой? И какую денежную помощь оказалъ онъ тебѣ?
Мартинъ оторвалъ изъ записной книжки листокъ и написалъ карандашемъ подробности своего долга мистеру Бивену. Старикъ взялъ бумажку; но глаза его не сходили съ лица мистера Пексниффа.
-- Прочитайте, Пексниффъ,-- сказалъ онъ.
Мистеръ Пексниффъ взялъ листокъ, какъ будто онъ былъ рукописною исповѣдью смертоубійства, и прочелъ его вслухъ.
-- Я думаю, Пексниффъ, что надобно ему заплатить. Я бы не хотѣлъ, чтобъ пострадалъ заимодавецъ, который сдѣлалъ (такъ онъ, вѣроятно, думалъ) доброе дѣло.
-- Благородное чувство, почтенный сэръ. Совершенно въ вашемъ духѣ. Но, позвольте замѣтить, опасный примѣръ!
-- Это не будетъ примѣромъ... Но мы потолкуемъ послѣ. Вы мнѣ посовѣтуете, что надобно дѣлать. Больше ничего?